Глава 13

– Что тут происходит?! – слышу вскрик за спиной и оборачиваюсь.

Моя свекровь буквально несется в сторону спортзала, в котором занимается ее муж. Оттуда слышны его стоны и ругань.

– Ш-ш-ш – прикладываю указательный палец к губам. – Не спугните.

Она заглядывает в приоткрытую дверь, и ее брови подскакивают вверх. Всего на мгновение черты лица смягчаются и, кажется, в глазах даже блеснули слезы. Но Шамай Ниязовна быстро берет себя в руки. Она поджимает губы и, развернувшись, идет прочь.

– Вам сегодня лучше? – спрашиваю я.

– Твое какое дело? Ты тут ненадолго, – отзывается, не оборачиваясь, и скрывается за углом.

Что это значит? Почему я ненадолго? Я же вроде как жена ее сына – хозяина дома.

Судорожно втягиваю в себя воздух и выхожу на улицу. Сжимая в руках планшет, сажусь на качели и открываю правила игры в нарды. Но вместо того, чтобы скользить взглядом по буквам, я смотрю вдаль на скалистые горы.

Иногда у меня возникает ощущение, что мне нигде нет места.

В семье я была… даже не знаю, как это назвать. Просто приложением к родителям. Мне не давали возможности ни чувствовать, ни думать. Я должна была подчиняться порядкам. Любимая фраза отца была “Пока ты живешь в моем доме, будешь делать как я сказал”.

А мама… Она слишком безвольная, чтобы противоречить отцу. Мне даже кажется, что она знала и о заводе, и о том, что Идрис может меня забрать. Но из страха перед отцом держала рот на замке. Хотя могла бы меня спасти.

Например, в прошлом году я летала в Англию с двоюродной сестрой. Если бы мама сказала мне о договоренности отца, я бы нашла способ там остаться. Или мы с Максимом могли бы расписаться без свадьбы. Сделать все тихо так, чтобы никто и не узнал. Тогда мы бы лишили Идриса возможности забрать меня. Украсть просто от алтаря. Вырвать из рук жениха.

Максими еще этот. Ну и жених, нет слов. Нет, я понимаю, что некоторые мужчины не созданы для драк и войны. Но не настолько же быть инфантильным. Хоть бы попытался. Да элементарно вскрикнул! А он стоял, как истукан, и пялился на то, как совершенно чужой мужчина забирает его невесту.

Судорожно втянув воздух, перевожу взгляд на другую гору.

В новой семье мне тоже нет места. Со мной общаются только Идрис и его отец. И то мой муж общается только когда ему это нужно. Все его общение в итоге сводится к тому, что мы оказываемся голые в постели.

Вчера вечером, например, часа через два после ужина мы по очереди приняли душ и легли в кровать. Я хотела поговорить с мужем. Спросить, кто такая Карима. Выяснить, что будет со мной дальше. Вернусь ли я на учебу?

Но у Идриса короткий разговор. Он уложил меня на спину, навалился своим огромным телом и взял дважды.

После секса у меня уже не было сил разговаривать, и я просто уснула. А утром он поцеловал меня и уехал работать.

Чувство одиночества еще ни разу не было настолько едким. Я не ощущала его настолько остро, чтобы, как сейчас, в горле вставал ком.

Во всем чертовом мире у меня нет ни одного защитника. Никого, кому я была бы по-настоящему дорога. Может быть, мама, но я сильно сомневаюсь в этом, потому что за все то время, что я живу в доме Идриса, она ни разу не то что не позвонила мне, даже не прислала самого захудалого сообщения. О какой моей ценности для нее можно говорить?

Подняв голову, судорожно втягиваю в себя воздух, но это не помогает.

Горячие слезы вырываются из глаз, и впервые за все это время со дня своей свадьбы я позволяю себе пожалеть себя.

Тихие слезы превращаются в рыдания, и через минуту планшет уже лежит на мягкой сидушке качелей, а я, сложившись пополам, обнимаю себя за плечи и рыдаю, не сдерживаясь.

Как же больно внутри!

Как скручивает!

Внутренности сжимаются так, что становится тяжело дышать.

Выпрямившись, поднимаю голову и пытаюсь хватать воздух, но его недостаточно, чтоб насытить легкие кислородом.

Меня даже охватывает легкая паника, когда понимаю, что не могу вдохнуть полной грудью.

Не знаю, как долго плачу. Но когда слезы высыхают, на меня накатывает дикая усталость. Чувство опустошения сменяет ощущение горя, которое я испытывала до этого.

Сбросив балетки, забираюсь на качели с ногами и ложусь на бок.

Пока качели раскачиваются, я смотрю на горы. Веки опухли и пекут, так что мне приходится их прикрыть. Я даже не замечаю, как засыпаю.

А просыпаюсь от того, что где-то вдалеке лает собака.

Поправляю тонкий плед, которым я укрыта.

Стоп. Плед?

Нахмурившись, сажусь и смотрю на бежевую плюшевую ткань. Кто-то позаботился о том, чтобы я не замерзла. Вряд ли это случилось бы в разгар лета, но все равно приятно, что хоть кому-то на меня не наплевать.

Поправив волосы, обуваюсь, складываю плед и, забрав его вместе с планшетом, тащусь в дом.

Меня охватывает уныние, когда понимаю, что даже не знаю, чем буду заниматься остаток дня. Наверняка Хасан Казимович отдыхает после реабилитолога. Шамай Ниязовна тоже, наверное, у себя.

Захожу в дом и торможу возле рыбок. Свекор так и не рассказал мне о них. Надо будет попросить просветить меня. Наблюдаю за тем, как какая-то рыбка, присосавшись к стеклу аквариума, самозабвенно двигается, как будто очищая емкость от грязи.

Уже разворачиваюсь, чтобы пойти к себе, но вдруг слышу, как дверь в спальню свекра открывается. Поворачиваю голову, но никто не выходит оттуда, зато отлично становятся слышны голоса.

– Не смей обижать ее, она хорошая девочка, – говорит свекор.

– А ты у нас большой специалист по хорошим девочкам! – рявкает свекровь, и они оба переходят на родной язык.

Вот чем надо заняться: изучать… какой это язык? Даргинский? Вот его и буду учить в свободное время, которого у меня с избытком.

В разговоре проскакивают имена Идриса и этой Каримы, о которой я ничего не знаю. Кто она? Любовница? Сестра?

Меня бросает в жар.

Сколько у них тут можно иметь жен?

Что, если я просто одна из?..