Глава 34

Стены давят. Серые, обшарпанные, словно впитавшие в себя чужое отчаяние и страх за долгие-долгие годы. Кажется, даже воздух здесь пропитан безысходностью. Никогда не думала, что угожу в следственный изолятор. Я сижу здесь уже… сколько? Время потеряло всякий смысл, превратившись в тягучую, серую массу. Спина немеет, но я не смею пошевелиться. Прямо напротив меня с комфортом расположился следователь Иванов. Холодный взгляд, бесстрастное лицо. Он смотрит на меня так, словно я уже призналась во всем, словно вина моя очевидна. – Алла Сергеевна, давайте еще раз. У вас была возможность. Был мотив. Бабушка Таисия Петровна владела квартирой, которую вы хотели заполучить. Качаю головой, слезы текут по щекам, не переставая. – Я не убивала! Я любила бабушку Таю! Как я могла… Как я могла такое сделать? Слова вылетают из меня с трудом, горло сдавливает. Иванов усмехается. – Любили? Когда успели полюбить-то? Только въехали в ее квартиру. А как насчет того, что незадолго до смерти Таисия Петровна написала завещание? В вашу пользу? Вы об этом знали? – Я знала, да. Она говорила. – И вы решили ускорить ее уход на тот свет? Иванов наклоняется ближе, его глаза сверлят меня. – Не-ет! Я этого не делала. – Алла Сергеевна, не усложняйте себе жизнь. Признайтесь. Скажите правду. Вам же станет легче. Легче? Мне никогда больше не станет легче. Бабушки Таи нет. Я в тюрьме. Меня обвиняют в том, чего я не делала. И этот человек, напротив, жаждет сломать меня, выбить из меня признание, чтобы выслужиться перед начальством. – Вы были последней, кто видел Таисию Петровну живой. Вы принесли ей напиток, в котором, как показала экспертиза, содержался препарат, вызвавший остановку сердца. Совпадение? Не думаю. – Я ничего не приносила ей. Никаких напитков. Только бананы и варенье, которые она так любила… – Алла Сергеевна, давайте не будем играть в кошки-мышки, – Иванов откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. – Мы располагаем неопровержимыми доказательствами вашей вины. Отпечатки ваших пальцев на бутылке. Показания пациентов, видевших, как вы входили в палату Таисии Петровны. Записи с видеонаблюдения, как вы избавляетесь от пакета с уликами. И, наконец, завещание, которое свидетельствует о вашей заинтересованности в ее смерти. Что вы на это ответите? – Что я этого не делала, – отвечаю бесцветным голосом. – Меня подставили. – Подставили? Кому и зачем это нужно? Алла Сергеевна, поймите, чем быстрее вы признаетесь, тем быстрее это всё закончится. Суд учтёт ваше раскаяние, и вы получите минимальный срок. Квартиру, конечно, не получили. Она отойдет внуку. – Кому это нужно? Моему отчиму, Виктору Ильяхову. Внуку Таисии Петровны. – В каких отношениях вы состоите с отчимом? – В самых плохих. – Вы утверждаете, что внук убил свою родную бабушку? – Да. Он знал о завещании и понимал, что после ее смерти он ничего не получит. Он способен он насилие. Он всегда был жестоким и эгоистичным. Он воровал у нее деньги. Иванов усмехается. – И у вас есть доказательства, подтверждающие ваши слова? Свидетели, может быть? – Поговорите с моей мамой. Пожалуйста. И разрешите мне позвонить. Адвокату Шерханову. – Что-то я не слышал о таком. – Значит, еще услышите. *** Булата они впустили ко мне только на следующий день. Я чувствую его приближение еще до того, как вижу. Это не объяснить словами, это какое-то необъяснимое, тонкое касание души. Кажется, даже воздух вокруг меня заряжается его энергией, и от этого становится немного легче дышать. Его глаза смотрят на меня с такой болью, что я еле сдерживаю новый приступ рыданий. Господи, каким он стал… Измученным, осунувшимся. Тоже, наверное, почти не спит. И все из-за меня. Сердце разрывается на части. Как же я виновата, что втянула его в этот кошмар. Виновата, что ему приходится видеть меня здесь, в этой грязной, убогой камере. Срываюсь с места, как будто меня подбросило пружиной, и бросаюсь в его объятия. Они такие родные, такие теплые, такие… защищающие. Вдыхаю его запах – терпкий аромат дорогого одеколона и легкий оттенок табака. Запах любви. Запах спокойствия. Запах моей надежды. Слезы душат. Не могу сдержать рыдания, которые сотрясают все мое тело. Комната плывет перед глазами. – Алла… Девочка моя… – шепчет он, нежно гладя меня по волосам. Его голос дрожит от сдерживаемых эмоций. – Все будет хорошо. Я здесь. Я тебя вытащу. – Отойти от задержанной, – гаркает конвойный. – Руки – что б я видел! Нам приходится сесть за стол, друг напротив друга. – Булат… Я не виновата… Ты же знаешь… – Я знаю, Алла. Я знаю. И докажу это. Они ответят за каждую минуту, проведенную тобой здесь. Так топорно сработано, что просто нет слов, –качает головой и усмехается горько. – Держись, малышка. В юриспруденции я знаю все ходы и выходы. Я профессор, в конце концов! Я докажу твою невиновность и выведу настоящего преступника на чистую воду. Ты скоро будешь свободна, обещаю. – Булат, найди женщину с костылями. Она передала мне пакет, попросила до мусорки донести. – Хорошо, обязательно найду. Вечером я встречаюсь с твоей матерью. Буду уговаривать ее дать показания против Виктора. Я немного успокаиваюсь. Его уверенность передается и мне. Хотя бы на время. Хотя бы на чуть-чуть. – Откуда на бутылке взялись твои отпечатки? Ты ее трогала? – спрашивает Шерханов. – Нет, я просто выбросила тот пакет. Не доставала ее. – Подумай хорошо. Я задумываюсь. И вдруг вспоминаю тот вечер, когда Виктор принес тыквы, кабачки и компот. Я еще тогда открыла бутылку и понюхала ее тошнотворное содержимое. Точно! Бутылка потом пропала! Я совсем-совсем забыла про нее. Вылетело из головы. Вспоминаю и другой день, как Витек приперся поговорить перед моим отъездом в больницу. Он отходил один в туалет и на кухню. Видимо тогда-то он и забрал эту бутылку, положил в рукав куртки. В оба раза на нем могли быть тонкие перчатки, поэтому его отпечатков на емкости не осталось. Обо всем обстоятельно рассказываю Булату. Он в гневе сжимает кулаки и что-то цедит на своем родном языке. Должно быть, обещает расправу над отчимом да так, чтобы никто не понял. И я в том числе. Замечаю, что в его глазах снова появилась тень. Какая-то скрытая тревога, которую он пытается скрыть. – Что-то еще? – спрашиваю, и внутри все сжимается от предчувствия беды. – Говори, пожалуйста. Меня уже ничем не убить. Он отворачивается, избегая моего взгляда. – Да, есть еще кое-что… не очень приятное. Жду, затаив дыхание. Он снова смотрит на меня, и в его глазах мелькает боль и сочувствие. – Тебя отчислили из института… задним числом. С формулировкой… «за действия, порочащие честь учебного заведения». Я ничего не мог предпринять. Мир рушится. Снова. Меня просто вычеркнули меня из студентов ВУЗа, даже не попытавшись разобраться. Слезы обиды, слезы разочарования, слезы бессилия. Много слез. А они все не кончаются. Мне казалось, что я сильная, несгибаемая. Так куда же подевалась моя сила? – Не переживай, Алла, – говорит Булат. – Это все ерунда. Мы это переживем. Ты восстановишься, продолжишь учебу, получишь диплом. Обещаю! Я так старалась, так училась, чтобы вырваться из той ямы, в которой родилась. Институт был моим шансом, моим билетом в другую жизнь. А теперь все это просто перечеркнули жирной красной чертой. – В камере не обижают? Может выбить для тебя одиночную? – Нет, не надо. В одиночестве я просто сойду. Пусть рядом кто-то будет. – Хорошо, как скажешь. Потерпи. Осталось недолго. Где-то да этот мудак Виктор прокололся, я уверен! – Следователь сказал, что убийца не сможет унаследовать квартиру завещателя. – Ты не убийца. – Когда все закончится, я хочу пожертвовать бабушкину квартиру сироте из детского дома, а книги ее мужа – библиотеке. – Скоро всё закончится, обещаю, малыш… И ты распорядишься этим, как считаешь нужным.