Глава 11

11

МАРЬЯМ

— Мама, — Мурад, из которого словно вынули стальной стержень, ссутуливается под тяжестью материнского взгляда. — Ты её задушишь.

Патимат Хаджиева медленно ослабляет свои тёплые, крепкие объятия, но её уверенная рука, остаётся лежать на моём плече, словно незримая печать, которая громко заявляет всему миру: я теперь часть клана Хаджиевых, и пути назад нет.

— Чего стоишь, как неродная, дочка? — она оглядывает меня с ног до головы, и в её взгляде читается нечто среднее между оценкой племенной кобылы и искренней материнской заботой. — Иди, переоденься. Негоже в халате перед мужчиной расхаживать. Хоть он и твой. Почти.

Последние два слова она произносит с таким хитрым, всезнающим прищуром, что у меня внутри всё холодеет.

Мой? Почти?

Этот мужчина — мой личный апокалипсис, мой босс, мой источник стабильной зарплаты и постоянных мигреней. Всё, что угодно, но не «мой».

Пулей вылетаю из кухни под пристальными взглядами: Патимат смотрит внимательно и оценивающе, Мурад — ошарашенно, будто его только что ударили по голове, а двое детей, перемазанные сыром, сияют от счастья. Влетев в свою временную комнату, я захлопываю дверь и, привалившись к ней спиной, пытаюсь отдышаться.

Мир вокруг пикселизируется. Перед глазами на чёрном фоне вспыхивает неоновая надпись: «Game Over». Фоном играет грустная восьмибитная музыка. Я проиграла. Моя тщательно выстроенная крепость под названием «профессиональная дистанция» пала не под натиском вражеской армии, а под бомбардировкой осетинскими пирогами и материнской любовью.

Что мне надеть? Строгий офисный костюм-тройку, мою броню, чтобы напомнить всем, включая себя, что я на работе? Или уютный домашний свитер, тем самым официально подписав акт о капитуляции?

Надеваю тёмные джинсы и простую бежевую водолазку, стараясь выбрать что-то максимально нейтральное, словно пытаясь найти свою маленькую Швейцарию в мире моды. Собрав волосы в тугой пучок, выхожу из комнаты, чувствуя, как он будто удерживает внутри все мои разрозненные и панические мысли.

На кухне царит новый мировой порядок. Порядок имени Патимат Хаджиевой. Мои идеальные папки с «пошаговым планом» и списками нянь бесцеремонно сдвинуты в самый угол стола, словно ненужный хлам. На их месте теперь возвышается гора пирогов. Дорогая немецкая кофемашина Мурада смотрит с немым укором на медную турку, которую Патимат уже поставила на плиту. Густой, терпкий аромат свежесваренного напитка щекочет ноздри.

— Вот, другое дело, — одобряет мой вид Патимат. — Садись, кофе будешь. Настоящий, а не эта ваша пыль из машины.

Мельком смотрю на Мурада. Он всегда такой собранный, а сейчас похож на человека, у которого из-под носа угнали не просто машину, а весь автопарк. Он теребит дорогую запонку на манжете рубашки — нервный жест, который я вижу впервые за три года нашего знакомства. Властелин мира пойман в ловушку. И, о боже, кажется, мне это немного нравится.

— Мама, мы опоздаем на работу, — повторяет он свою безнадёжную мантру.

— Какая работа? — Патимат смотрит на него так, будто он предложил полететь на Луну на самокате. — У тебя дети! Ты отец! И у тебя женщина в доме, которая ещё не пила утренний кофе. Работа подождёт.

Она ставит передо мной крошечную чашечку с тёмной, ароматной жидкостью.

— Спасибо, — шепчу, ощущая на себе внимательный взгляд.

— Мурад, — продолжает Патимат, не обращая на меня внимания. — Ты жильё когда покупать будешь? Побольше. Этим двоим нужны комнаты. И вам с Марьям спальня нужна. И детская для будущего ребёнка.

Я давлюсь кофе. Кипящая, горькая жидкость обжигает горло, и я взрываюсь отчаянным, лающим кашлем.

Мурад одним движением оказывается рядом, его большая горячая ладонь мягко ложится мне между лопаток. Даже сквозь ткань чувствуется тепло, которое от неё исходит, ритмичные и уверенные удары заставляют меня вспомнить, как дышать. От этого простого спасительного жеста по телу разливается какое-то странное, неуместное тепло, будто колючий огонь касается каждой клетки.

Кофе обжёг горло, заставляя закашляться, но дрожь, что пробегает по моим рукам, вызвана совсем не им. Кажется, он способен либо сломать меня пополам, либо собрать заново, и это чувство захватывает так, что сложно дышать.

Чёрт, Марьям, дыши!

— Видишь, до чего довёл! — гремит Патимат. — Девочка нервничает! Потому что никакой определённости!

— Мама! — стонет Мурад, его лицо приобретает оттенок спелого баклажана. Я замечаю, как на его шее напрягается и дёргается жилка. — Мы с Марьям… мы не…

— Что «не»? — её брови взлетают к самому потолку. — Не спите вместе? Не ври матери, Мурад. У меня на ложь нюх.

Я хочу провалиться сквозь землю. Или хотя бы сменить место дислокации подальше от Мурада. Но там сидят Артур с Аминой и с неподдельным любопытством смотрят на разворачивающуюся драму, жуя пироги.

— Бабушка, а у нас будет братик? — с ангельским видом и полным ртом сыра спрашивает Амина.

Это нокаут. Судья отсчитывает до десяти, но я уже в глубоком ауте, лежу на канвасе этой залитой солнцем кухни.

Патимат расцветает, как майская роза.

— Обязательно будет, моё солнышко. Если твой папа перестанет быть упрямым ослом и сделает всё как положено.

Она поворачивается к Мураду, её тон становится тихим и непреклонным.

— Поговорим. Наедине.

Они выходят. Я остаюсь на кухне с детьми, пирогами и нарастающим в груди гулом паники. Артур подходит ко мне и осторожно трогает за руку своей маленькой, липкой от начинки ладошкой.

— Ты не плачь, — серьёзно говорит, глядя мне в глаза. — Бабушка хорошая. Она просто громкая.

— Я не плачу, милый, — с трудом выдавливаю из себя улыбку. — У меня просто… аллергия на будущее.

На то будущее, которое с бешеной скоростью разворачивают передо мной, как персидский ковёр. Роскошный, тёплый, но совершенно чужой. И я боюсь не его яркости. Я боюсь, что, ступив на него, забуду дорогу к своему маленькому, скромному, но такому родному миру, где витает аромат ванили из моего секретного блога, и где я точно знаю, кто я.

Без всяких «почти».