Глава 10

10

МАРЬЯМ

Закрываю глаза, на секунду молясь, чтобы это оказалось дурным сном. Чтобы я сейчас проснулась у себя в кровати под одеялом с кексиками, а единственной моей проблемой была подгоревшая карамель. Но нет. Аромата ванили в этой квартире нет, а вот запах катастрофы вполне себе реальный. И имя у этой катастрофы — Патимат Хаджиева.

— Ты почему трубку не берёшь, когда мать звонит? — низкий голос Патимат вибрирует, словно далёкая гроза. — Я с ума схожу, места себе не нахожу! А ты тут...

Её взгляд цепляется за детские кроссовки у порога, потом за плюшевого мишку, выглядывающего из-за дивана. Интонация резко меняется. Ярость уступает место грозному недоумению, а затем проступает что-то новое. Острое и пронзительное.

В этот момент из-за угла выбегает Амина, а за ней, пытаясь её поймать, несётся Артур. Они застывают на месте, увидев незнакомую женщину.

Патимат молчит. Она переводит взгляд с детей на Мурада. Потом обратно. Напряжение в комнате становится почти осязаемым, густым и тяжёлым.

— Мурад, — выдыхает она, и в её голосе появляются металлические нотки. — Почему ты мне не сказал?

— Мама, я как раз собирался...

— Собирался он! — всплёскивает руками, и волна её негодования заполняет весь пентхаус. — Два ангела в твоём доме, а мать должна узнавать об этом от соседки-сплетницы Валентины? Ты думал, я не помогу? Что я не приму их? Совсем москвичом стал, да? Забыл, что такое семья?

Мурад опускает голову, как провинившийся школьник. Властелин ресторанной империи, гроза конкурентов, сейчас он похож на мальчишку, которого отчитывают за разбитое окно. Я бы посмеялась, если бы не понимала, что моя очередь неминуемо настанет.

Патимат делает паузу и оборачивается к двери. Соседка всё ещё стоит там, вытянув шею.

— Валентина, — в голосе Патимат появляется обманчивая сладость, от которой у меня по шее ползут мурашки. — Спасибо, что позвонили. Но теперь можете идти. У нас семейные дела.

Дверь захлопывается с сухим щелчком. Патимат удовлетворённо кивает и снова поворачивается к Мураду.

— Так. Сколько им лет? Как зовут? Где их вещи? Ты хоть в школу их записал? Или думал, они сами пойдут и запишутся?

Мурад открывает рот, но не произносит ни звука. Он беспомощно смотрит на меня.

О нет. Только не это.

Патимат медленно разворачивается в мою сторону. Я всё ещё стою у стены в дурацком халате, с полотенцем на голове, словно памятник собственной нелепости.

— А ты, дочка, — её тон теплеет, но взгляд остаётся изучающим. — Значит, это из-за тебя он не спал?

— Я... я здесь работаю, — пищу, чувствуя, как уши заливает краска. — Помощница. И временная няня. У нас контракт.

— Вижу, как ты работаешь, — хмыкает она, ив её голосе нет осуждения, скорее простое утверждение факта. — Не бросила его одного с этим хаосом. Молодец.

Она подходит ближе, бесцеремонно берёт меня за подбородок, поворачивает лицо то влево, то вправо.

— Хороша, — выносит она вердикт. — Глаза умные. Губы полные. Бёдра широкие. Это хорошо, для родов хорошо.

Все мысли вылетают из головы. В лёгких вдруг заканчивается весь кислород.

Для родов? КАКИХ родов?

— Мама, — доносится до меня сдавленный голос Мурада.

— Молчи, сынок, — отмахивается Патимат, не отрывая от меня взгляда. — Взрослые разговаривают.

Взрослые?

— Пойдём на кухню, — командует она, беря меня под локоть железной хваткой. — Накормишь меня. Тебе тоже поесть надо. Силы нужны. С таким мужчиной и двумя детьми... Ох, силы нужны.

Она ведёт меня через гостиную, и я спиной ощущаю взгляд Мурада. Обернувшись, замечаю на его лице причудливую смесь из паники, облегчения и чего-то похожего на признательность.

На кухне воцаряется её царство. Клетчатые сумки раскрываются, словно сундуки с сокровищами, и на идеально чистую столешницу выгружаются горы еды. Осетинские пироги, один за другим, домашний сыр в марле, вяленое мясо, банки с солениями, завёрнутый в фольгу хачапури. Кухня, пять минут назад сиявшая бездушным минимализмом, наполняется ароматами дома, специй и уюта.

— Ешь, — передо мной на тарелке возникает огромный кусок пирога с картошкой и сыром. Сыр тянется, как обещание вечного блаженства.

— Я только позавтракала...

— Позавтракала она, — фыркает Патимат. — Ешь.

Откусываю кусок пирога, и волна блаженства накрывает меня с головой. Словно Персефона, вкусившая зёрна граната в царстве Аида, я ощущаю, как каждый кусочек всё крепче привязывает меня к этому месту. Хрустящее снаружи и нежное внутри тесто, начинка, которая буквально тает на языке, а мягкий сыр, словно бархат, обволакивает мои вкусовые рецепторы.

— Так ты, значит, помощница? — спрашивает, наливая в стакан айран. — И няня?

— Временно, — выпаливаю с набитым ртом. — Я помогаю с детьми, пока не найдётся постоянная няня.

Мурад заходит на кухню, кивая с таким видом, словно это всё объясняет.

— Какой контракт, сынок? — Патимат смотрит на него, как на неразумное дитя. — Она тебе детей помогает растить, а ты ей про контракты! Где душа твоя, Мурад? В бумагах осталась?

— Мама, это деловые отношения...

— Деловые, — передразнивает она. — Ты знаешь, деловое, это когда бумаги подписывают. А когда человек ночью к детям встаёт, это уже не деловое. Это сердце.

Вскидываю на Мурада полный отчаяния взгляд. Он виновато смотрит в сторону.

В этот момент на кухню заходят дети, привлечённые запахом. При виде пирогов их глаза загораются.

— Бабушка? — робко спрашивает Амина.

Патимат замирает. Её лицо преображается. Суровость тает, как лёд под весенним солнцем. Она опускается на корточки, раскрывая объятия.

— Внученька моя золотая!

Амина бросается к ней. Патимат подхватывает её на руки, целует в обе щеки, в лоб, в макушку. В её глазах блестят слёзы.

— А это кто, мой джигит? — она протягивает руку Артуру.

Мальчик подходит осторожно, но берёт протянутый кусок пирога.

— Спасибо. Очень вкусно, — серьёзно говорит он.

— Моя кровь! — с гордостью заявляет Патимат. — Вежливый, как настоящий горец.

Она усаживает детей за стол, наваливает им полные тарелки. Артур и Амина едят, не отрываясь. Становится ясно, они голодны не только физически. Им нужна эта бабушка, эта безусловная любовь, это тепло.

— Дети, а кто эта тётя? — спрашивает Патимат, кивая в мою сторону. Кажется, сейчас меня окончательно добьют.

Артур и Амина переглядываются. Амина вытирает жирные губы тыльной стороной ладони.

— Это не тётя, — авторитетно заявляет она. — Это наша Марьям.

Два слова. «Наша. Марьям.»

Лицо Патимат озаряет такая счастливая улыбка, будто она только что выиграла в лотерею миллиард. Все её сомнения, если они и были, испаряются. Она нашла идеальное решение для своего непутёвого сына.

Встаёт, подходит ко мне и крепко обнимает. Её запах окутывает меня: специи, чистое бельё и ещё что-то неуловимое, что мой внутренний словарь определяет как «дом».

— Ну вот и славно, — говорит она, хлопая меня по спине с такой силой, что я чуть не давлюсь пирогом. — Раз дети тебя выбрали, значит, так тому и быть. Добро пожаловать в семью, дочка.

Я застываю в её стальных объятиях. Мой взгляд встречается со взглядом Мурада поверх её плеча. В его расширенных зрачках плещется чистый ужас, смешанный со смятением. В ответ на это неуместная искорка тепла вспыхивает где-то у меня в груди. Он беспомощно разводит руками, и в этом жесте сквозит полная капитуляция.

Ну, держись, Хаджиев...