Глава 9

9

МАРЬЯМ

— Отлично, — стараюсь, чтобы мой голос выражал уверенность профессионала, а не скрипел, как пенопласт по стеклу. — Тогда я поеду к себе, соберу вещи, приведу дела в порядок и завтра к восьми ноль-ноль приступлю к обязанностям в расширенном формате.

Делаю шаг к двери, мысленно уже заказывая такси и представляя, как падаю лицом в свою родную, пахнущую ванилью подушку. Мне нужна эта ночь. Мне нужно выдохнуть, принять душ без свидетелей и убедить себя, что я не продала душу дьяволу в костюме, а совершила выгодную сделку.

— Нет, — одно короткое слово, словно внезапный выстрел.

Останавливаюсь и медленно поворачиваюсь. Мурад стоит на том же месте, не меняя позы, но воздух вокруг него, кажется, стал плотнее.

— Простите?

— Ты остаешься сегодня, — его тон не терпит возражений. Это тон человека, который привык двигать горы, рестораны и людей усилием воли. — Дети только начали привыкать. Если ты сейчас уйдешь, завтра у нас будет откат к заводским настройкам. Истерика, слезы, «где Марьям». Я не буду проходить через это снова.

Смотрю на детей. Амина все еще держит меня за руку, будто я — последний спасательный круг на «Титанике». Артур смотрит исподлобья, но в его взгляде читается та же мольба.

— Мурад Расулович, — начинаю, включая режим рациональной зануды. — У меня с собой только сумочка, в которой лежат полпачки мятных драже, паспорт и помада. У меня нет сменной одежды, зубной щетки, и, простите за интимные подробности, свежего белья. Я не могу ночевать в офисном костюме.

Он окидывает меня взглядом. Медленным, сканирующим, от макушки до туфель. Задерживается на бедрах, обтянутых юбкой-карандашом, и я чувствую, как под кожей начинает бегать электричество.

— Мы поедем к тебе, — постановляет он. — Все вместе. Соберешь вещи и вернемся.

— К… ко мне?

Моя квартира — моя крепость: крошечная, уютная, хоть и съемная, затерянная в спальном районе, где в подъезде пахнет жареной картошкой и безысходностью, а соседка каким-то образом умудряется услышать даже мои мысли. Привезти туда Мурада Хаджиева кажется таким же неуместным, как поставить блестящий космический корабль посреди огорода, где растет капуста.

— Нет, плохая идея. Дети устали, уже поздно, пробки…

— Мы едем, — он уже берет ключи от машины со столика. — Артур, Амина, обувайтесь. Едем в гости к Марьям.

— Ура! — вопит Амина, мгновенно отпуская мою руку и несясь в прихожую.

Я стою, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег океана абсурда.

Поездка проходит в сюрреалистичной тишине. Его авто плавно скользит по улицам, игнорируя несовершенство московского асфальта. Я сижу на переднем сиденье, вжимаясь в кожаную обивку, и молюсь, чтобы у моего подъезда не толпились соседи, обсуждающие чью-то новую машину.

Мы въезжаем во двор моей панельной девятиэтажки. Контраст настолько разителен, что хочется закрыть глаза. Его машина выглядит здесь как инородное тело, сверкающий бриллиант в горе щебня.

— Колоритно, — комментирует Мурад, паркуясь между ржавой «шестеркой» и мусорным контейнером.

— Называется «аутентичность», — огрызаюсь, отстегивая ремень. — Вы можете подождать здесь. Я быстро.

— Я помогу, — он глушит мотор. — И не спорь. Я видел твои чемоданы в командировках. Ты берешь с собой половину гардероба на два дня. Сейчас ты переезжаешь на неопределенный срок.

Мы входим в подъезд. Лифт, по закону подлости, не работает.

— Шестой этаж, — сообщаю с мстительным удовольствием.

Мурад подхватывает на руки Амину. Артур топает сам, с любопытством разглядывая надписи на стенах.

— «Цой жив», — читает он вслух на третьем этаже. — Пап, а кто такой Цой?

— Легенда, сынок, — отвечает Мурад, даже не сбив дыхание.

Открывая дверь своей квартиры, сразу чувствую, как меня окутывает уютный аромат ванили и корицы, который всегда ассоциируется с домом. Пространство кажется невероятно тесным, совсем не подходящим для человека масштаба Мурада.

Он входит в прихожую, и помещение тут же становится вдвое меньше. Его плечи, кажется, касаются обеих стен сразу. Верхушка головы почти задевает дешевую хрустальную люстру, от которой я без ума, а он инстинктивно пригибается.

— Уютно, — произносит он, и в его голосе проскальзывает искреннее удивление. — Здесь пахнет сладкой ватой и… упрямством.

Застываю, не находя слов на это странное замечание.

— Проходите, не разувайтесь… то есть, разувайтесь, конечно, — путаюсь в словах, пихая ногой свои домашние тапочки-зайчики под обувницу.

Поздно, он уже их заметил, и уголки его губ слегка подрагивают в едва уловимой улыбке.

Пока дети с восторгом бегают по моей маленькой однушке, исследуя каждый уголок, словно это их личный парк аттракционов, я, запыхавшись, мечусь по квартире, торопливо запихивая свои вещи в чемодан, стараясь не обращать внимания на нарастающий хаос вокруг.

Мурад стоит в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Он бесстыдно рассматривает мое убежище. Стену с двумя календарями: один рабочий, строгий, второй — с кексиками, где отмечены этапы накопления на мечту. Взгляд задерживается на небольшой фотографии, приколотой к пробковой доске. Я на ней в фартуке, вся в муке, смеюсь, держа в руках первый идеально испеченный торт.

— Это ты? — спрашивает он тихо.

— Да, три года назад.

Он медленно вдыхает. Словно пытается впитать этот запах ванили, этот кусочек моей жизни, который я никогда не приносила в офис.

— Почему ты это прячешь? — говорит тише, и его голос опускается на тон, становясь почти интимным. — Эту… настоящую Марьям?

Потому что она уязвима, хочу ответить я. Потому что мечты хрупкие, и их легко разбить. Потому что вы видите меня профессионалом, а это… это девочка, которая верит в сказки.

Но я только пожимаю плечами и ныряю в шкаф за свитерами.

— Папа! Смотри! — кричит Амина из кухни. — У Марьям есть волшебная палочка!

Холод пробегает по спине, и я врываюсь на кухню. Вижу Амину, которая с невинным видом сжимает в маленьких руках мой профессиональный венчик с розовой ручкой, и только тогда мне удаётся выдохнуть с облегчением.

— Для крема, зайка.

Мурад заходит следом. Кухня у меня крошечная, пять квадратных метров. Мы оказываемся непозволительно близко. Я чувствую тепло, исходящее от его спины, когда он наклоняется, чтобы посмотреть на мои банки со специями. Его плечо почти касается дверного косяка.

— Ваниль из Мадагаскара? — берет стручок, подносит к носу, вдыхает. — Дорогое удовольствие для «просто хобби».

— Я перфекционист, — парирую, пытаясь протиснуться мимо него к шкафу с крупами.

Мое бедро задевает его ногу. Разряд тока прошивает меня от пятки до макушки. Мурад замирает, а потом медленно поворачивает голову. Его глаза сейчас совсем черные, непроницаемые.

— Ты собралась?

— Почти…

Возвращаюсь в спальню. Он идет за мной, наблюдает, как я складываю вещи. Когда подхожу к комоду с бельем, он отворачивается, рассматривая что-то ещё, и я пытаюсь быстро сгрести кружевные трусики и бюстгальтеры в чемодан. Конечно же, одна лямка персикового бюстгальтера цепляется за молнию.

Мурад поворачивается, и делает шаг вперед.

— Дай, я помогу закрыть.

— Не надо! — хватаюсь за крышку чемодана, пытаясь прикрыть компрометирующее содержимое.

Он наклоняется ближе, и наши руки соприкасаются на молнии. Его уверенные пальцы обхватывают мои, и я понимаю, что его взгляд задерживается на кружеве. Не могу не заметить, как кончики его ушей начинают наливаться румянцем.

Словно ничего не произошло, он медленно отводит руку, но напряжение между нами становится почти осязаемым.

— Возьми теплые вещи, — говорит он хрипло. — У меня дома иногда бывает прохладно по утрам.

Через пятнадцать минут мы спускаемся. Мурад несет два моих чемодана так легко, будто они набиты пухом, хотя там внутри вся моя жизнь. Я иду следом, чувствуя себя странно. Словно закрываю одну главу книги и открываю другую, написанную на языке, которого я не знаю.

Ужин в пентхаусе превращается в битву цивилизаций.

— Я заказал доставку, — сообщает Мурад, выкладывая на стол контейнеры с киноа, паровым лососем и спаржей. — Детям нужно здоровое питание.

Артур и Амина смотрят на зеленую субстанцию в тарелках с таким ужасом, будто это радиоактивные отходы.

— Я хочу пиццу! — заявляет Амина.

— Или бургер, — поддерживает Артур. — С картошкой.

Мурад смотрит на них растерянно.

— Брокколи на пару полезно. В ней витамины.

— В ней грусть, — философски замечает Артур.

Я не выдерживаю и фыркаю. Мурад бросает на меня взгляд, полный мольбы.

— Марьям?

— Ну… — пытаюсь найти компромисс. — Может, макароны с сыром? У вас есть паста?

— Есть где-то. Наверное.

Закатываю рукава.

— Отлично.

Мурад искренне пытается помочь. Подает мне кастрюлю, включает плиту, стоит рядом, словно хирург на операции. Но его присутствие на моей территории (ну ладно, на его кухне, но я здесь главная!) сбивает с толку.

— Петрова, не смотри на меня так, — бурчит он, когда я в третий раз поправляю температуру конфорки. — Я умею управлять корпорацией, но эта макаронина меня не слушается.

— Потому что макароны не подчиняются приказам. Они требуют терпения.

Через полчаса мы сидим за столом. Мурад, в своих серых штанах и футболке, наматывает спагетти на вилку. Он выглядит… почти счастливым. Расслабленным и настоящим.

Соус капает ему на футболку.

— Черт, — ругается он тихо.

Инстинктивно тянусь, хватаю салфетку и, наклонившись ближе, пытаюсь вытереть пятно на его груди, но мои пальцы едва касаются тонкой ткани, под которой угадываются твердые мышцы. В этот момент он резко вдыхает, я замираю, и наши взгляды встречаются. Всё вокруг словно растворяется, оставляя нас наедине с этим коротким, но таким ощутимым прикосновением.

— Папа сказал плохое слово! — радостно сдает его Амина, разрушая момент. — С тебя штраф! Шоколадка!

Грудной смех Мурада разливается по комнате, завораживая своей глубиной и теплом, и я чувствую, как этот звук проникает в самое сердце, растапливая его, словно масло на раскалённой сковороде.

Когда детей удается, наконец, загнать умываться, на часах уже одиннадцать. Я выжата как лимон. Встает вопрос логистики сна.

— Сегодня я постелю детям в гостиной, — командует Мурад, доставая из шкафа постельное белье, которое пахнет альпийской свежестью и деньгами. — Диван раскладывается, места хватит на футбольное поле.

Артур и Амина воспринимают это как приключение. Они строят «крепость» из подушек, закапываются в одеяла и засыпают мгновенно, вымотанные эмоциями дня.

— А ты... — Мурад поворачивается ко мне.

Мы стоим в дверях гостевой комнаты.

— У нас есть… надувные матрасы, — вспоминает он, потирая шею.

Через десять минут матрас надут и застелен. Мурад стоит в дверях, наблюдая, как я поправляю подушку.

— Марьям, — он выпрямляется.

— Насчет завтра… — продолжает он, и его голос становится ниже, интимнее. — Спасибо. Что осталась. Я бы… я бы не справился.

В его глазах сейчас нет привычной брони. Там усталость и благодарность.

— Вы бы справились, — отвечаю тихо. — Вы всегда справляетесь. Просто иногда королю нужна… свита.

Он задерживает взгляд на моих губах, изучая их так пристально и так долго, что воздух вокруг нас становится густым от напряжённого молчания, словно в нём повис немой, но ощутимый вопрос.

— Спокойной ночи, Марьям.

— Спокойной ночи, босс.

Он выходит, прикрывая за собой дверь, и в комнате сразу становится тихо. Опускаюсь на матрас, который подо мной издает протяжный, предательский скрип. Впереди нас ждет катастрофа — сладкая, неумолимая, как наваждение, и такая же неизбежная, как этот звук.

Утро начинается не с кофе. Утро начинается с вопля: «Опять эти колготки! Я не хочу!»

Открываю глаза. Сдувшийся за ночь матрас медленно поглощает меня. Шесть тридцать. Господи, за что?

Выползаю из комнаты, пытаясь распрямить спину. Пентхаус залит серым утренним светом. В гостиной — разгром. На кухне уже происходит локальный апокалипсис.

Мурад стоит у тостера в брюках и рубашке. Из тостера валит дым.

Артур сидит за столом в одной штанине, болтая босой ногой. Амина бегает вокруг кухонного острова с колготками на голове, изображая то ли зайца, то ли инопланетянина.

— Доброе утро, страна, — хриплю я.

Мурад оборачивается. И я зависаю.

Рубашка распахнута, обнажая широкую грудь с темными волосами, которые сбегают дорожкой вниз, к точеному прессу и пряжке ремня. Волосы влажные, взъерошенные.

Моя голова словно опустела, и я просто застываю на месте, не в силах отвести взгляд от него. Все мысли о тостере, детях и остатках моего профессионального достоинства будто испаряются, оставляя меня в полном замешательстве. Он замечает мою растерянность и, едва заметно ухмыляется.

— Тостер сломан, — сообщает он, и в его голосе сквозит явное удовлетворение от моей реакции. — А Артур не может найти второй носок.

— Носок под диваном, — командую я, перехватывая инициативу и пытаясь вернуть способность связно мыслить. — Амина, марш одеваться. Артур, носок. Мурад Расулович… застегнитесь. Вы смущаете… всех нас. Мою нервную систему в том числе. Она не входит в соцпакет.

Он смеется, но послушно застегивает пуговицы.

Через сорок минут суматохи, когда дети уже собраны, накормлены яичницей (тосты спасти не удалось) и смотрят мультики, я понимаю, что сама до сих пор в халате и пижаме.

— У меня десять минут на душ, — бросаю Мураду и несусь в ванную.

Теплая вода смывает остатки сна и боль от ночевки на матрасе. Выключаю кран, тянусь за полотенцем и… понимаю, что забыла взять сменную одежду из чемодана. Мой чемодан в гостевой.

В ванной только стопка белоснежных полотенец и мой халат на крючке.

Черт. Черт. Черт.

Не остаётся другого выхода, как закутать волосы в полотенце, соорудив из него высокий тюрбан, и накинуть на себя пушистый халат. Теперь я выгляжу как крошечный джедай, только что вышедший из стирки.

И в этот момент в дверь настойчиво звонят.

— Это курьер! — кричит Мурад из кухни. — Открой, пожалуйста, у меня руки заняты!

Я шлепаю босыми ногами к массивной входной двери. Уверена, что это курьер, поэтому распахиваю ее без задней мысли, поправляя сползающий тюрбан.

На пороге стоит не курьер.

Там стоит Женщина. Именно так, с большой буквы. Монументальная, как гора Казбек, и такая же неприступная. В традиционном платке, длинной юбке, с лицом, на котором написано, что она видит тебя насквозь и уже вынесла приговор. В руках у нее огромные клетчатые сумки, из которых одуряюще пахнет специями.

Мы смотрим друг на друга. Немая сцена.

Я стою босиком, завернувшись в халат, с мокрым полотенцем, свисающим с головы, и смотрю на неё, а на её лице застыло выражение безжалостного инквизитора, словно она только что застала еретика в самом святом месте.

— Э-э-э… — выдаю свой самый интеллектуальный перл за утро. — Здравствуйте?

Женщина делает шаг вперед, тесня меня своим авторитетом прямо в прихожую. Сумки глухо стукаются об пол.

— Здравствуй, дочка, — ее голос гулок и тверд. — А я вот думаю, почему мой сын трубку не берет. А он, оказывается, занят.

Она окидывает меня рентгеновским взглядом, от которого хочется провалиться сквозь бетон, прямиком в подвал.

— Халат великоват, — замечает она. — Зато бедра хорошие. Широкие. Родишь легко.

Пытаюсь выговорить хоть слово в свое оправдание.

— Я здесь работаю! — выпаливаю отчаянно.

Женщина окидывает взглядом мои босые ноги, влажные волосы, торчащие из-под полотенца, и халат.

— Вижу я, кем ты работаешь, — хмыкает она. — Хорошая работа. Ночная.

— Мама?! — срывается сзади у Мурада, и в его голосе звенит неподдельный ужас.

Закрываю глаза. Вот теперь точно — приехали.

Добро пожаловать в ад, Марьям. Хотя нет, это Осетия приехала к нам. И она пленных не берет.