Глава 18

18

МУРАД

Утро в новом доме обрушивается на меня хаотичным наслоением звуков. Где-то наверху с энтузиазмом хлопает дверь, по лестнице проносится дробный топот детских ног, а с кухни доносится ритмичный, медитативный стук ножа о разделочную доску. С трудом разлепляю веки. Потолок с деревянными балками кажется чужим. Воспоминания о вчерашнем вечере накатывают тяжелой волной. Мой спонтанный сольный концерт в душе под аккомпанемент Пахмутовой теперь кажется верхом тактического провала. Надеюсь, у этого дома стены толще, чем моя выдержка, иначе мой авторитет сурового босса окончательно похоронен под бессмертными аккордами «Надежды».

Спускаюсь вниз. Яркое солнце заливает гостиную через панорамные окна, выходящие в сад. Выхожу на просторную деревянную террасу и, щурясь, вдыхаю свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями. Наш участок — это пока еще дикий кусок природы: несколько старых яблонь, раскидистый дуб и газон, который отчаянно нуждается в стрижке.

Марьям уже накрыла на стол. Она стоит ко мне спиной, у решетки террасы, и смотрит на просыпающийся сад. На ней трикотажные штаны и футболка. Безразмерная ткань сползает с одного плеча, обнажая линию ключицы и нежную, чуть тронутую утренним солнцем кожу. Ее русые волосы собраны в высокий небрежный пучок, и солнечные зайчики прыгают по выбившимся золотистым завиткам на ее шее.

Во рту мгновенно становится сухо. Ловлю себя на том, что задержал дыхание, разглядывая гитарный изгиб ее талии и то, как ткань футболки обрисовывает округлость бедер. Черт. Три года она сидела в моей приемной и я смотрел сквозь нее, видя лишь эффективную рабочую единицу. Какой же я был идиот.

— Доброе утро, Мурад Расулович, — оборачивается, даже не глядя в мою сторону. Словно у нее на затылке радар, настроенный на мой взгляд. — Кофе готов. Сырники на столе. Дети уже поели и ушли исследовать дом и двор. Артур заявил, что ищет место для строительства штаба.

Сажусь за плетеный стол, вдыхая убийственный аромат ванили и свежего какао. На тарелке возвышается горка идеальных круглых сырников, щедро политых сметаной и украшенных веточкой мяты.

— Выглядит съедобно, Петрова, — ворчу, стараясь придать голосу привычную строгость.

— Это комплимент или попытка начать утро с выговора? — она садится напротив, подтягивая одну ногу к груди и обхватывая колено руками. — Кстати, об обеде. Я планирую запечь курицу. Детям нужно нормальное питание, а не ваши ресторанные изыски с тремя каплями трюфельного масла на тарелке.

Внутри меня что-то щелкает. Какой-то дурацкий мальчишеский азарт.

— Никакой курицы, Марьям. Сегодня обед готовлю я. Мы устроим образцово-показательный семейный день. Своего рода репетиция перед возможным визитом опеки. Я заказал продукты премиум-класса. Будет домашняя паста.

Марьям медленно подносит чашку к губам, и ее серо-голубые глаза подозрительно блестят от смеха.

— Вы? Пасту? Руками? Мурад, вы же осознаете, что тесто — это живая субстанция? Оно чувствует страх и неуверенность, а еще оно требует терпения, которого у вас меньше, чем у Амины перед витриной с игрушками.

Ухмыляюсь, наклоняясь к ней через стол.

— Петрова, тесто, как и мои самые упрямые конкуренты, в конечном итоге подчинится. Это всего лишь вопрос правильного давления и верной техники.

Она замирает с чашкой у самых губ. Легкий румянец заливает ее щеки.

— Боюсь, с некоторыми субстанциями, Мурад Расулович, ваша знаменитая техника «взять нахрапом» не сработает, — ставит чашку на блюдце с негромким звоном. — Тут нужна нежность и тепло рук. Сомневаюсь, что это есть в вашем арсенале.

Вижу, как у нее порозовели не только щеки, но и нежная шея под тонкой тканью футболки.

— Наблюдай и учись, — отрезаю, с триумфом вонзая вилку в нежнейший, тающий во рту сырник.

К полудню кухня, сверкающая хромом и холодным мрамором, превращается в зону боевых действий. Продукты привезли. Я стою посреди этого великолепия, затянутый в нелепый фартук с надписью «Лучший Босс всех времён и народов», который Марьям подсунула мне с самым невинным видом. Мука повсюду. Она на моих руках по локоть, на моих дорогих черных домашних штанах и, кажется, даже на ресницах. Комок теста упорно отказывается превращаться в эластичный шар. Вместо этого он предпочитает прилипать к моим пальцам, к столешнице и к скалке с упорством осьминога.

— Папа, ты похож на привидение! — Амина залетает на кухню и с восторгом хлопает ладошками по столу, поднимая в воздух целое облако белой пыли.

Артур заходит следом. Он останавливается у входа, скрещивает руки на груди, копируя мой любимый жест, и молча наблюдает за моими попытками отодрать кусок липкой массы от скалки. В его серьезном взгляде столько взрослого сочувствия, что мне хочется провалиться сквозь итальянский керамогранит.

— Мурад Расулович, может, признаете техническое поражение? — Марьям опирается локтями о кухонный остров, и ее плечи подрагивают от сдерживаемого смеха. Маленькое пятнышко муки на кончике ее носа делает ее до невозможности милой. — Ваше тесто выглядит так, будто оно пытается поглотить кухню и взять вас в заложники.

— Я никогда не сдаюсь, — цежу сквозь зубы, совершая очередной отчаянный рывок скалкой.

Марьям подходит ближе, вытирая руки о полотенце.

— Дайте я покажу. Иначе дети останутся голодными до вечера.

Она тянется через меня к миске с мукой, и я резко поворачиваюсь, чтобы освободить ей место. Мы сталкиваемся. Я оказываюсь прижат спиной к столешнице, она упирается ладонями мне в грудь, чтобы удержать равновесие. Вокруг нас взмывает облако белой муки, оседая на ее волосах, ресницах, моих плечах. Время замирает.

Ее ладони, горячие и обжигающие даже сквозь тонкую ткань футболки, словно оставляют следы на моей коже, заставляя сердце биться быстрее. Ее глаза расширены, губы слегка приоткрыты, и это крошечное расстояние между нами кажется нестерпимым, почти болезненным. В воздухе витает ее аромат — ванили, муки и нежной сладости, которая кружит голову и лишает всякого самообладания. Ее взгляд, на мгновение задержавшись на моих губах, словно притягивает меня к ней ещё сильнее.

— Что вы делаете? — звонкий голос Амины разбивает момент вдребезги.

Марьям отскакивает от меня, словно обжегшись. Ее щеки пылают.

— Учу вашего папу основам кулинарии, солнышко, — ее голос звучит чуть сдавленно. — Это... сложный процесс.

Артур смотрит на нас с непроницаемым выражением лица. Слишком умный для своих шести лет.

Следующие полчаса проходят в напряженном молчании. Марьям берет тесто в свои руки, и под ее ловкими пальцами оно послушно превращается в гладкий, эластичный шар. Я стою рядом, наблюдаю за движениями ее рук, за тем, как она уверенно раскатывает пласт, нарезает идеально ровные ленты. Наши пальцы периодически соприкасаются, когда я подаю ей инструменты или муку. Каждое случайное касание отзывается разрядом электричества.

В итоге обед все-таки получается. Кухня выглядит так, будто в ней взорвали мельницу, но на столе стоит триумф нашей совместной воли — тарелки с пастой. Дети едят с аппетитом. Амина увлеченно рисует томатным соусом на тарелке, а Артур вдруг замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на меня.

— Сядь, — говорит коротко, глядя на меня.

— Я сейчас, Артур, только воды возьму.

— Сядь рядом, пожалуйста, — повторяет, решительно указывая вилкой на пустой стул между ним и Марьям.

Без возражений сажусь на указанное место. Мы сидим так тесно, что мое плечо касается плеча Марьям.

Год назад в это же время я закрывал многомиллионную сделку в Дубае, чувствуя себя королем мира. Сейчас я сижу заляпанный соусом, в дурацком фартуке, и ем пасту. И почему-то этот момент кажется в тысячу раз более значимым и настоящим.

Идиллию нарушает резкий звонок мобильного. Детектив. Извиняюсь и выхожу на террасу.

— Говори, — мой голос мгновенно становится деловым.

— Мурад Расулович, пришли результаты ДНК-теста, который вы заказывали в частном порядке. Вероятность вашего отцовства составляет ноль целых, ноль десятых процента. Дети не имеют к вам никакого биологического отношения.