Глава 20

20

МАРЬЯМ

Ночь проходит в лихорадочном полусне. Ворочаюсь на огромной кровати, которая кажется пустой и холодной, и постоянно ощущаю на своей руке фантомное тепло его ладони. Я привыкла к чётким планам и графикам, но новая реальность не укладывается ни в какие рамки. Официальная невеста Мурада Хаджиева. Звучит как заголовок скандальной статьи в жёлтой прессе.

Мысленно я снова и снова прокручиваю наш разговор на диване. Его неожиданная уязвимость, признание в том, что дети ему не родные, и эта глухая ярость в голосе, когда он говорил об Осипове. Этот человек, которого я считала бесчувственным автоматом по зарабатыванию денег, оказался гораздо сложнее. И это пугает меня до чёртиков.

Засыпаю под утро с одной единственной мыслью: я ввязалась в игру, правила которой меняются каждую минуту, и у меня нет ни малейшего понятия, как в неё играть.

Утро встречает меня непривычной пустотой звуков. Дети, видимо, ещё спят. Спускаюсь на кухню, чтобы сварить себе кофе, мой единственный легальный допинг в этом сумасшедшем доме. Правая рука, которую он держал вчера, до сих пор покалывает странным теплом. Машинально касаюсь кончиками пальцев левой руки своей ладони, вспоминая его прикосновение.

На кухне меня уже ждёт Мурад. Он стоит у панорамного окна, заложив руки в карманы серых спортивных штанов, и смотрит на сад. На нём простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи и рельефные мышцы спины. От него пахнет сандалом, свежесваренным эспрессо и решимостью.

— Доброе утро, Петрова, — говорит он, не оборачиваясь. — Надеюсь, выспалась. Сегодня у нас насыщенный день. Начинаем репетицию.

Наливаю себе кофе и прислоняюсь к столешнице, скрестив руки на груди.

— Репетицию чего? Захвата мира?

— Почти, — он наконец поворачивается, и в его тёмных глазах нет и намёка на шутку. — Репетицию семейной идиллии. За нами следят, помнишь? И мы должны быть безупречны. Начнём с простого. Тактильный контакт.

Подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Итак, представь, что мы на публике. Мы должны держаться за руки.

Протягивает мне свою ладонь. Смотрю на неё, потом на его серьёзное лицо. Ага, репетиция. Нашёл предлог, Хаджиев? Думаешь, я не вижу, как ты ищешь повод сократить дистанцию? Такой прожжённый бизнесмен, и вдруг ему понадобились тренировки по держанию за руки.

— Вы это всерьёз? Прямо сейчас? Это что, утренняя летучка по внедрению невербальных коммуникаций в фиктивные отношения?

— Именно, — он соглашается с совершенно непроницаемым выражением лица. — Давай, Марьям. Раньше начнём, быстрее привыкнем.

Тяжело вздохнув, вкладываю свою ладонь в его. Мы стоим посреди огромной кухни, как два манекена в витрине мебельного магазина, нелепо держась за руки. Его рука горячая и твёрдая, моя холодная и напряжённая. Чувствую, как краснеют уши.

— Ужасно, — выносит вердикт. — Мы выглядим так, будто нас склеили суперклеем против нашей воли. Ты вся напряжена. Расслабься.

— Легко сказать! — фыркаю. — Я не привыкла, чтобы моё личное пространство нарушал... начальник. Это странно.

— Я не начальник. Я твой... жених, — он произносит это слово с таким трудом, будто оно застревает у него в горле. — Ладно, попробуем по-другому. Закрой глаза.

— Зачем? Чтобы вы могли незаметно подсыпать мне в чашку снотворное или ещё чего похлеще?

На его губах мелькает тень улыбки.

— Очень смешно, Петрова. Просто закрой глаза и представь то, что вызывает у тебя приятные эмоции. То, что ты любишь.

Скептически прищуриваюсь, но подчиняюсь. Закрываю глаза. В голове пустота и паника.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает он.

— Не получается. Я представляю только список дел на сегодня и потенциальный суд.

Мурад молчит секунду, а потом говорит неожиданно тихо:

— Тогда представь, что я твой любимый миксер. Новый, кремового цвета, с кучей насадок.

Неожиданный громкий смех вырывается из груди, и всё накопившееся напряжение рассеивается вместе с ним.

— Миксер? Вы это всерьёз?

— Он же вызывает у тебя приятные эмоции? — в его голосе тоже слышатся смешинки.

Внимательный Хаджиев заставляет сердце биться чаще.

— Когда ты смеёшься, ты выглядишь... лучше, — говорит он, и в его голосе появляется хрипотца. — Давай ещё раз.

Снова берёт мою руку, но на этот раз всё по-другому. Его пальцы мягко переплетаются с моими. Большой палец начинает медленно, почти невесомо поглаживать мою кожу. От этого простого движения по всему телу пробегает табун мурашек. Я понимаю его игру, но не могу заставить себя отстраниться, потому что пора признаться самой себе... мне самой этого хочется.

— Уже лучше, — шепчет он, и его дыхание касается моей щеки.

Хаджиев свободной рукой убирает выбившуюся прядь волос с моего лица. Его пальцы задерживаются у моего виска, и я ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он убирал руку. Вдыхаю его запах, и от этого кружится голова. Всё вокруг отступает на задний план. Остаётся только тепло его ладони, его близость, тёмный блеск его глаз. Пульс грохочет в висках.

Расстояние между нами сокращается. Его взгляд скользит к моим губам. Замираю, не дыша. Ещё мгновение, и...

— Па-а-а-апа-а-а! — пронзительный крик Артура разрывает момент. Мы оба вздрагиваем и отскакиваем друг от друга, словно нас ударило током.

В кухню врывается Артур. Его лицо искажено паникой.

— Там Амина! Она застряла в шкафу в гостиной!

В тот же самый миг раздаётся требовательный, настойчивый звонок в дверь. Мы с Мурадом переглядываемся. В его глазах проскальзывает то же самое плохое предчувствие, что ледяной змеёй скользит по моей спине.

— Я открою. Ты к Амине, — командует он и быстрым шагом направляется к входной двери.

Срываюсь с места и бегу в гостиную, почти наступая Артуру на пятки.

— Артур, где именно? Что случилось?

— Мы играли в прятки! Она залезла в тот большой шкаф у стены, а дверь захлопнулась! И не открывается! — тараторит он, дёргая массивную резную ручку встроенного шкафа, который занимает половину стены гостиной.

Из-за двери доносятся приглушённые всхлипы Амины.

— Мама... Марьям... вытащи меня...

Слово «мама» будто ударяет в самое сердце, становится трудно дышать. Хватаюсь за ручку двери и с отчаянием пытаюсь открыть её, дёргаю снова и снова, но бесполезно — старый замок заел и не поддаётся.

В этот момент в гостиную входит Мурад. А за ним... строгая женщина лет пятидесяти в сером костюме, с зажимом в волосах и папкой в руках. Она окидывает просторную гостиную холодным, оценивающим взглядом. И я понимаю, что заявилась служба опеки. Лицо моментально немеет.

— Елена Викторовна, у нас небольшое ЧП, — говорит Мурад ровным голосом, хотя я вижу, как напряглись мышцы на его шее. — Ребёнок случайно закрылся в шкафу.

— Вижу, — сухо отвечает женщина, делая пометку в своей папке. — Любопытно, как это произошло.

— Марьям, отойди, — говорит Мурад, подходя к шкафу. Он пробует открыть дверь, дёргает ручку раз, другой. Затем, недолго думая, упирается плечом и с силой нажимает. Раздаётся громкий треск. Дверь со скрипом открывается, одна из деталей отлетает и падает на паркет с глухим стуком.

Из тёмного нутра шкафа, рыдая, вываливается маленькая фигурка, а за ней коробка. Амина спотыкается и летит прямо мне в руки, но то, что я вижу, заставляет меня замереть на полувдохе.

Амина разрисовала лицо моей красной помадой. Размазанные губы. Кривые алые пятна на щеках. На голове моё кружевное бра, которое она явно нашла в коробке с вещами, стоявшей в углу гостиной, и надела как корону. Розовая пижама украшена ещё одним предметом белья, трусиками-стрингами, болтающимися на шее как королевская мантия.

Я стою, как вкопанная, держа в руках плачущую девочку-принцессу в кружевах и помаде. Щёки полыхают. Боковым зрением я вижу, как Мурад давится смехом, прикрывая рот кулаком. Елена Викторовна поднимает бровь так, что та почти скрывается под волосами. Её взгляд медленно скользит от ребёнка к разбросанной по полу коробке с моими вещами, которую, видимо, кто-то в попыхах переезда запихнул в шкаф. Из неё вываливается ещё пара кружевных предметов.

— Мама, смотри, что я нарисовала! — всхлипывает Амина, протягивая мне смятый листок бумаги, который она, видимо, зажала в кулачке всё это время.

Механически беру рисунок, прижимая ребёнка к себе и отчаянно пытаясь незаметно стянуть с неё своё бельё. Пальцы дрожат. У меня звенит в ушах. Медленно разворачиваю листок. На нём неумелой детской рукой нарисованы четыре фигурки, держащиеся за руки. Высокий тёмноволосый мужчина, рядом женщина с русыми волосами, и двое маленьких детей. Над их головами сияет огромное жёлтое солнце.

— Марьям ещё не наша мама, — вдруг раздаётся серьёзный голос Артура. Он подходит к социальной работнице и смотрит на неё снизу вверх своими взрослыми глазами. — Но скоро будет. Папа обещал, что они поженятся.

Чувствую, как Мурад подходит сзади и кладёт тяжёлую руку мне на талию, прижимая к себе. Его уверенное прикосновение становится якорем посреди этого безумия.

— Да, мы планируем свадьбу в ближайшее время, — подтверждает спокойно и уверенно, глядя прямо в глаза Елене Викторовне. — Просто хотели сначала уладить все формальности с переездом и обустройством дома.

Его рука на моей талии сжимается чуть крепче, и это движение одновременно и собственническое, и защищающее. В нём есть вызов всему миру. Чувствую тепло его ладони сквозь тонкую ткань домашней футболки.

В этот момент в гостиную, словно вихрь, входит Патимат с огромным подносом, на котором дымятся осетинские пироги. Она явно услышала шум.

— Дети! Дорогие мои! Что случилось? — начинает она, но, увидев незнакомую женщину, замолкает на полуслове. Оценив ситуацию за долю секунды, Амина в помаде и кружевах у меня на руках, сломанная дверь шкафа, разбросанные по полу мои вещи, моё красное лицо, она расплывается в гостеприимной улыбке и решительно входит в комнату. — Ой, а у нас гости! Проходите, дорогая, пирогов отведаете! Фыдджыны свежие, только из печи! А вы по какому вопросу? Неужели уже дату свадьбы пришли согласовывать? А то я им говорю: не тяните! Молодые какие-то несобранные, всё откладывают. А вы как думаете, когда нам внуков ждать?

Елена Викторовна медленно переводит взгляд с Патимат на нас с Мурадом, плачущую Амину, серьёзного Артура, сломанную дверь шкафа, разбросанное по полу содержимое моей коробки и на дымящиеся пироги в руках у Патимат. В её глазах не отражается ни единой эмоции. Она снова чиркает в своей папке.

— Спасибо за гостеприимство, но я, пожалуй, откажусь, — говорит наконец ледяным тоном. — Мой визит окончен на сегодня. Я буду пристально следить за развитием вашей ситуации. Очень пристально. Всего доброго.

Она разворачивается и уходит. Входная дверь закрывается с тихим, но весьма многозначительным щелчком.

Мы все замираем. Патимат ставит поднос на журнальный столик и начинает утешать Амину, бережно стирая с её лица помаду краем своего платка. Артур забирает у меня рисунок и несёт его показывать бабушке, тихо объясняя, кто там нарисован. А мы с Мурадом остаёмся стоять посреди гостиной, прижавшись друг к другу. Его рука всё ещё лежит на моей талии. В воздухе висит одно-единственное слово, произнесённое им и Артуром.

Свадьба.

Он медленно убирает руку и отступает на шаг. Мы смотрим друг на друга. Я всё ещё сжимаю в кулаке своё скомканное бельё, тщетно пытаясь спрятать его за спиной. На его губах дрожит кривая ухмылка.

— Ну что, невеста, — произносит тихо. — Кажется, пора выбирать дату и подавать заявление в ЗАГС.

Глубоко вдыхаю, пытаясь восстановить остатки самообладания, и шиплю в ответ, всё ещё на взводе:

— Сначала оплатите мастеру ремонт мебели, жених. И моральный ущерб за публичную демонстрацию моего гардероба. Двойной тариф.

Мурад хмыкает и качает головой, но в его глазах мелькает тепло. Почти нежность.

Спектакль окончен, но теперь у нас есть публично заявленная легенда, от которой уже не отмахнуться. И я понимаю, что репетиция только что превратилась в генеральный прогон перед премьерой, отменить которую уже невозможно. А самое страшное, я уже не уверена, хочу ли её фиктивности.