Глава 3

3

МУРАД

Блинчики съедены. Тарелки пусты. Амина даже вылизала остатки мёда, пока думала, что никто не видит.

Теперь мы сидим в гостиной и смотрим друг на друга. Точнее, я смотрю на двух детей, которые якобы мои, а они смотрят на меня с выражением брошенных щенков.

Марьям возится на кухне, гремя посудой. Этот домашний шум странным образом заземляет.

— Так, — выпрямляюсь, стараясь придать голосу твёрдости. — Нужно ехать в полицию.

Артур напрягается.

— Нас заберут?

— Нет. То есть... — чёрт, как разговаривать с детьми? — Мы просто разберёмся с документами. Найдём вашу маму.

— Мама сказала не искать, — он качает головой. — Сказала, что так безопаснее.

— Безопаснее для кого?

— Для всех.

Марьям появляется в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. На её свитере пятно от теста, волосы выбились из пучка,и она выглядит... по-домашнему. Непривычно мягко.

— Полиция — хорошая идея, — кивает она. — Нужно официально зафиксировать ситуацию. И подать в розыск.

— Вот именно, — с облегчением подхватываю. Наконец-то кто-то мыслит рационально. — Это же явное... как там... оставление в опасности? Подкидывание детей? Должна быть какая-то статья.

Марьям одаривает меня взглядом, который я за три года научился переводить как «ты идиот, но я слишком вежлива, чтобы сказать это вслух».

— Мурад Расулович, — она снова переходит на формальное обращение, — может, не стоит обсуждать уголовные статьи при детях?

Амина прижимает мишку крепче. Артур бледнеет.

Отец года, вот он я.

— Едем, — встаю, хватая ключи от машины. — Чем быстрее разберёмся, тем лучше.

Первая проблема возникает на парковке.

У меня Porsche Cayenne. Чёрный, с тонированными стёклами, кожаным салоном цвета карамели и звуком двигателя, от которого у женщин подкашиваются колени.

У меня нет детских кресел.

Смотрю на свой идеальный салон и живо представляю, как липкие детские руки пачкают безупречную кожу. Крошки. Пятна от сока. Размазанный шоколад. Может, ещё что похуже. Мой Porsche не предназначен для перевозки чего-то, что ниже ста семидесяти сантиметров и не на шпильках.

— Нельзя везти детей без кресел, — Марьям скрещивает руки на груди. — Это штраф. И небезопасно.

— Тогда что, пешком?

— Детское такси. Или...

— Или?

Она закусывает губу, и этот жест странно отвлекает.

— Или я могу держать Амину на руках, а Артур пристегнётся обычным ремнём. На заднем сиденье. Если ехать аккуратно.

Застываю.

— Ты предлагаешь нарушить закон?

Моя идеальная помощница, которая сверяет каждую запятую в договорах и за три года не позволила себе ни одной ошибки. Предлагает мне нарушить ПДД? Вселенная окончательно сбрендила.

— Я предлагаю компромисс, — в её тоне нет места для возражений.

Перевожу взгляд с неё на детей, а затем на машину, стараясь собрать мысли воедино, но всё вокруг словно расплывается в одно целое.

— Ладно, — открываю заднюю дверь. — Садитесь.

Артур со своим рюкзачком забирается первым, деловито осматривая салон.

— Красивая машина, — говорит без особого восторга. — У дяди Тимура была похожая.

Дядя Тимур? Запоминаю.

Марьям усаживается рядом с ним, Амина устраивается у неё на коленях. Мишка торчит между ними, и его единственный глаз-пуговица смотрит на меня с осуждением. Даже плюшевые игрушки меня ненавидят.

Еду медленнее, чем когда-либо в жизни. Моя нога рефлекторно давит на газ, требуя привычного ускорения, но в зеркале заднего вида мелькает лицо Амины, и я сбрасываю скорость. Сорок километров в час по Тверской. В воскресенье утром. Меня обгоняют бабушки на «Оках».

— Поверни налево, — командует Марьям. — Ближайший участок на Тверской.

— Я знаю, где участок.

— Тогда почему едешь прямо?

Потому что мысли несутся быстрее машины. Как Залина, если это вообще Залина, нашла мой адрес? Кто этот «он», от которого она бежит? Почему выбрала именно меня? «Ты единственный, кому я могу их доверить». Мы провели вместе пару ночей семь лет назад. Откуда такое доверие?

— Мурад, светофор!

Вдавливаю тормоз. Машина останавливается с недовольным рыком. Ремень больно впивается в грудь.

— Может, мне сесть за руль? — в голосе Марьям звенят нотки, которые я обычно использую для увольнения некомпетентных поваров.

— Нет.

— Ты не в состоянии...

— Я в состоянии.

В зеркале вижу, как Артур шепчет что-то сестре. Амина хихикает, прикрывая рот ладошкой.

— Вы надо мной смеётесь?

— Скорее всего, — выдаёт Марьям с улыбкой.

Почему-то это не раздражает так сильно, как должно.

Полицейский участок на Тверской пахнет дешёвым кофе и разочарованием человечеством. Обшарпанные стены, пластиковые стулья с трещинами, информационный стенд с пожелтевшими плакатами.

Дежурный за стойкой, молодой парень с прыщами и скучающим взглядом, поднимает голову при нашем появлении.

— Чем могу... — его глаза расширяются. — Мурад Хаджиев? — он выпрямляется так резко, что едва не роняет стул. — Это же... то есть, здравствуйте. Чем могу помочь?

Forbes. GQ. Интервью на РБК. Репутация — это проклятие с дивидендами.

— Мне нужен кто-то компетентный, — говорю. — Не стажёр.

Парень вспыхивает, но послушно тянется к телефону. Марьям тихо вздыхает за моей спиной. Знаю этот вздох наизусть. Перевод: «Ты опять ведёшь себя как надменный засранец».

Через пять минут нас ведут в кабинет участкового.

Пётр Семёнович Голубев оказывается мужчиной лет шестидесяти, с седыми усами, пивным животом и взглядом человека, который перестал чему-либо удивляться.

— Присаживайтесь, — он указывает на стулья. — Дети тоже.

Артур и Амина устраиваются на одном стуле вдвоём. Мишка занимает почётное место между ними.

— Итак, — Голубев откидывается на спинку кресла с тихим скрипом. — Излагайте.

Рассказываю всё по порядку: звонок в дверь, двое детей на пороге, записка от пропавшей матери, дядя Тимур. Голубев молча слушает, лишь изредка кивая, а его густые брови медленно взлетают вверх, когда я признаюсь, что совершенно не помню Залину.

— Не помните, — повторяет он медленно. — Совсем?

— Это было семь лет назад.

— Угу.

Это «угу» содержит целую диссертацию о морали и недостатках современной молодёжи.

— Документы на детей есть?

— Только записка.

— Рюкзак у мальчика открывали?

Застываю. Рюкзак с Человеком-пауком, который Артур не выпускает из рук.

— Нет.

Голубев поворачивается к мальчику.

— Сынок, можешь показать, что у тебя в рюкзачке?

Артур смотрит на меня. Потом на Марьям. Она мягко кивает. Мальчик нехотя снимает рюкзак и ставит на стол. Молния расходится с тихим жужжанием. Внутри — смена одежды, зубная щётка, пачка печенья и пластиковая папка.

Голубев бережно раскрывает папку, достаёт из неё аккуратно сложенные бумаги и раскладывает их перед собой, сосредоточенно пробегая глазами по строкам.

— Так-так, — подносит документ к глазам. — Свидетельство о рождении. Хаджиев Артур Мурадович... отец — Хаджиев Мурад Расулович.

Меня качает, и я хватаюсь за подлокотник.

— Это невозможно.

— Почему же? — Голубев смотрит на меня поверх бумаги. — Вот, чёрным по белому. Ваше имя, отчество, дата рождения. И второе свидетельство... Хаджиева Амина Мурадовна. Та же история.

— Я не подписывал никаких документов!

— А для записи в ЗАГС подпись отца не нужна, — он пожимает плечами. — Достаточно заявления матери. Если вы состояли в отношениях, она могла вписать вас как отца без вашего ведома.

Марьям наклоняется ко мне.

— Это возможно, — шепчет она. — Если мать не замужем, она может указать любого мужчину. Юридически...

— Я знаю, что это юридически! — мой голос срывается.

Воздух в кабинете наливается свинцом. Артур сжимается в комочек. Амина прячет лицо в шерсть мишки. Марьям кладёт руку мне на плечо. Прикосновение лёгкое, но её тепло прошивает меня насквозь.

— Мурад, — говорит она тихо, но твёрдо. Потом поворачивается к участковому. — Пётр Семёнович, мы понимаем всю серьёзность ситуации. Мурад Расулович в шоке, это естественная реакция. Пожалуйста, объясните нам процедуру по шагам. Нам нужно составить план действий.

Она не пытается оправдать или осудить меня, а мягко направляет мой беспорядочный поток эмоций в осмысленное русло, и до меня доходит, что в этом хаосе я не одинок.

Голубев кивает с уважением.

— Хотите оспорить отцовство — делайте ДНК-тест, идите в суд. Но пока документы говорят: вы отец.

— И что мне с этим делать?

— Растить детей, — он смотрит на меня с усталым сочувствием. — Как все отцы.

— Но я... не готов.

— Никто не готов, — Голубев достаёт бланк заявления. — Подать в розыск мать я могу. Залина Осипова, по документам. Но предупреждаю: если она не хочет, чтобы нашли, будет сложно. Особенно если бежит от кого-то.

— От кого? — встревает Марьям. — В записке упоминается «он».

— Муж, сожитель, кредитор — варианты разные. Пока не найдём её, не узнаем.

Смотрю на свои собственные руки, которые привыкли строить, создавать, двигаться вперёд, но совсем не знают, как правильно держать ребёнка.

— А если я не смогу о них позаботиться?

Голубев наклоняется вперёд, его взгляд становится жёстким.

— Бросить детей, Мурад Расулович, это уголовная статья. Сто пятьдесят шестая УК. Неисполнение обязанностей по воспитанию. До трёх лет лишения свободы.

— Я не собираюсь их бросать! — огрызаюсь. — Мне нужно...

— Нужно что?

Мне нужно понять, как за одно утро моя упорядоченная жизнь превратилась в руины. Мне нужно найти выход. Я боюсь облажаться. Но этого я не скажу.

— Мне нужно найти их мать.

Голубев кивает.

— Заполните заявление на розыск. И держите меня в курсе. Если дети вспомнят детали — адреса, имена — звоните.

Беру ручку. Пальцы дрожат так, что не могу попасть в строчку бланка. Марьям смотрит на меня, потом её ладонь накрывает мою руку, лежащую на столе. Буквально на секунду. Её кожа тёплая, пальцы удивительно сильные.

— Просто дыши, — шепчет она так тихо, что слышу только я.

Дрожь в пальцах утихает.

Заполняю заявление.

— Готово, — отдаю бланк Голубеву.

Он пробегает глазами текст.

— Попробуем.

Ноги подгибаются, и я с трудом поднимаюсь, чувствуя, как тяжесть в теле не дает мне сделать уверенный шаг.

— Идёмте, — говорю детям. — Домой.

Это слово вырывается само. Какой домой? Это мой дом. Мой холостяцкий пентхаус. Но дети уже соскальзывают со стула. Артур берёт сестру за руку, надевает рюкзак на плечи.

— Подождите, — Голубев достаёт визитку. — Мой прямой номер. Если что-то изменится, звоните.

Беру в руки визитку, ощущая под пальцами грубую текстуру дешёвого картона, а выцветший шрифт едва различим на её поверхности.

— И ещё, — участковый смотрит на детей. — Если вспомните что-то про маму или этого «дядю Тимура», расскажите папе, хорошо?

Амина кивает. Артур молчит, губы сжаты в тонкую линию.

Мы выходим из участка. Москва гудит привычным воскресным ритмом. Солнце высоко, люди спешат по делам, где-то играет музыка. Обычный день. Для всех, кроме меня. Мурад Хаджиев, ресторатор года, стал отцом двойняшек. Жёлтая пресса будет в экстазе.

Погружённый в свои мысли, направляюсь к машине, обдумывая всё сразу: ДНК-тест, суд, няню, переговоры с юристом и даже покупку детских кресел. Всё смешивается в голове в один беспорядочный водоворот.

Школа? Сколько им лет? Шесть? Семь? В каком они классе?

Чёрт, я даже этого не знаю.

— Мурад, — голос Марьям останавливает меня.

Оборачиваюсь и замечаю её в нескольких метрах позади, рядом с ней стоят Артур и Амина, крепко держась за руки. Мой взгляд останавливается на двойняшках. Амина прижимается к брату, а Артур, напротив, выпрямился, словно готовится к неизбежному удару, который вот-вот настигнет. На их лицах читается тревога и ожидание худшего, словно они уверены, что я собираюсь их прогнать.

— Простите, — подхожу к ним. — Я задумался.

Я не знаю, что делать.

Обнять? Погладить по голове? Пожать руку?

— Мы не хотели тебя расстраивать, — Артур говорит тихо, уставившись в асфальт. — Мама сказала, ты будешь рад. Но ты не рад.

Грудь болезненно сдавливает.

— Я не расстроен из-за вас.

Артур поднимает голову. Во взгляде недоверие.

— Правда?

— Правда. Я расстроен, потому что не знаю, что делать. Я никогда раньше не был... — с трудом проталкиваю слово, — ...отцом. Я не был в такой ситуации.

— Мы тоже, — говорит Артур с детской серьёзностью. — Никогда раньше не теряли маму.

Слова мальчика попадают точно в цель и оставляют болезненный осадок, словно удар в солнечное сплетение. Медленно опускаюсь на одно колено, чувствуя, как холодный асфальт неприятно впивается в кожу сквозь тонкую ткань джинсов, но только так я могу взглянуть прямо в его глаза.

— Послушай, — говорю. — Я не знаю, что произошло. Не знаю, где ваша мама. Но я постараюсь разобраться. Хорошо?

Артур внимательно вглядывается в моё лицо, словно пытаясь выловить обман в каждом моём жесте, и в его детских глазах неожиданно мелькает удивительно серьёзный, почти взрослый взгляд.

— Мама говорила, что ты хороший, — произносит он наконец. — Она ошиблась?

Оборачиваюсь через плечо мальчика. Ловлю взгляд Марьям. В её серо-голубых глазах нет осуждения. Только тихая, непоколебимая вера в то, что я могу быть лучше, чем думаю о себе. Именно этот взгляд заставляет меня дать честный ответ.

— Не знаю, — говорю. — Я не знаю, хороший ли я. Но я могу попробовать.

Артур обдумывает мои слова, его взгляд устремлён куда-то в пустоту. Проходит мгновение, затем ещё одно, и, кажется, время тянется бесконечно. Наконец, он медленно кивает, словно взвесив все за и против.

— Ладно.

Броня внутри меня даёт ещё одну трещину. Поднимаюсь, и колено хрустит с возмущённым щелчком.

— Неплохо для первого раза, — Марьям шепчет, улыбаясь краешком губ.

— Первого раза чего?

— Общения с детьми без паники.

— Паника бушевала внутри.

— Знаю, но они не заметили.

Мы идём к машине. Артур открывает заднюю дверь машины с видом эксперта.

— Кожа настоящая? — спрашивает деловито.

— Настоящая.

— У дяди Тимура была ненастоящая. Он говорил, что настоящая, но мама сказала, что врёт.

Снова этот дядя Тимур.

— А кто такой дядя Тимур? — спрашиваю максимально небрежно.

Артур напрягается, а Амина перестаёт улыбаться, её лицо бледнеет.

— Никто, — говорит мальчик быстро. — Забудь.

Переглядываюсь с Марьям. Она едва заметно качает головой: «Не сейчас».

— Ладно, — открываю водительскую дверь. — Поехали домой.

Слово скребётся в горле, но уже не так больно, как раньше.

Обратная дорога проходит в тишине, нарушаемой лишь размеренным шумом мотора. Я веду машину, а Марьям устроилась на заднем сиденье с детьми.

Амина прижалась к её плечу, уютно устроив там голову, а Артур задумчиво смотрит в окно, словно пытаясь найти в проплывающем мимо пейзаже ответы на свои невысказанные вопросы. Они кажутся такими маленькими, потерянными и удивительно хрупкими.

Воспоминание накатывает неожиданно: кухня, разбитая тарелка на полу, мамин сдавленный всхлип. Я стою в дверях, мне шесть или семь, и я не знаю, что делать. Отец поднимает руку...

Встряхиваю головой. Не сейчас.

— Успели проголодаться? — спрашиваю, глядя в зеркало.

Артур качает головой. Амина кивает.

— Закажем пиццу? Или суши?

— Пиццу! — оживляется Амина.

— Только не с ананасами, — морщится Артур. — Это мерзость.

— Согласен, — улыбаюсь. — Ананасы на пицце — преступление против человечества.

Артур фыркает, едва сдерживая смех, и в этом я вижу маленькую, но всё же победу. Поднимаю глаза и встречаюсь с взглядом Марьям в зеркале. Она улыбается, её улыбка мягкая, тёплая, полная понимания, и от этого контраст с хаосом, в который превратилось моё воскресенье, становится ещё более разительным.

От этого её взгляда сердце спотыкается и замирает.

Нет. Нет, нет, нет.

У меня только что появились двое детей. Полиция ищет их мать. Кто-то маячит угрозой на горизонте. Мне совершенно не нужны сейчас чувства. К кому бы то ни было. Особенно к Марьям.

Три года назад я нанимал её именно потому, что она была безопасной. Правильная юбка до колена, строгий пучок, никакого флирта. Она была идеальным механизмом, который держал мою жизнь в порядке. Когда она успела превратиться в... женщину?

В женщину, чья улыбка в зеркале заднего вида сбивает меня с толку.

Сосредоточься, Хаджиев.

Паркуюсь у дома. Консьерж провожает нас взглядом, полным жгучего любопытства. К вечеру весь дом будет обсуждать внезапных детей миллионера-холостяка.

В лифте Амина прижимается ко мне. Просто так, без причины. Её маленькая ладошка находит мою и сжимает. Я смотрю вниз. Она смотрит вверх.

— Ты большой, — говорит задумчиво.

— Э... да?

— Мама говорила, что папы должны быть большими. Чтобы защищать.

— Я постараюсь, — выдавливаю хрипло.

Двери лифта открываются. Добро пожаловать в мою новую жизнь.