Глава 4

4

МУРАД

Слово «дом» застревает в горле, словно сухое песчинка. Место, где раньше царили тишина и строгий порядок, вскоре наполнится незнакомым ароматом чужого шампуня и еле уловимым привкусом детских страхов.

— Пиццу! — требовательно пищит Амина, едва двери лифта с шелестом закрываются. — Ты обещал.

— Я помню, — сдаюсь я. — Пиццу, но без ананасов.

Когда дети, наконец, осмелев, начинают носиться по моей просторной, слегка угрожающей своей пустотой гостиной, хватаясь за всё, что только можно, я тихо ускользаю в кабинет. Моё убежище, место, где царит порядок и контроль. Тяжёлая дубовая дверь закрывается за мной, отсекая шум и хаос, внезапно ворвавшиеся в мою жизнь.

Набираю номер, въевшийся в память.

— Старик, это я, — бросаю в трубку без предисловий.

— Знаю, — отвечает знакомый хриплый бас. — Номер на экране. Что за пожар, Хаджиев? Конкуренты опять подсыпали тебе дохлых мышей в кладовку?

— Хуже.

Излагаю всё чётко и без лишних эмоций, словно читаю сухую биржевую сводку. Залина Осипова, двое детей, записка с пугающим предупреждением от какого-то неизвестного, которого она называет «он».

Старик на том конце молчит, вслушивается. Он лучший частный сыщик в городе, и его молчание стоит дороже болтовни дюжины других.

— Значит, разыскиваем дамочку, которая семь лет назад согрела тебе постель, а теперь подкинула дивиденды? — в его тоне ни грамма сочувствия, лишь деловой интерес. — Залина Осипова. Имя Тимур. Больше ничего?

— Ищи. Деньги не проблема.

— Деньги никогда не проблема, пока петух в задницу не клюнет. Предупреждаю сразу: если она не хочет, чтобы её нашли, она уже пьёт коктейль в какой-нибудь республике без договора об экстрадиции. Это займёт не меньше двух недель, если звёзды сойдутся.

— У меня нет двух недель, — цежу, сжимая в руке «Паркер».

— А у меня нет хрустального шара. Проверю всё: счета, билеты, звонки, соцсети. Но если она решила исчезнуть, придётся копать до самого ядра Земли.

— Копай.

Завершаю вызов и несколько мгновений неподвижно сижу, глядя на панораму города. Москва подмигивает миллионами огней, живёт своей жизнью. Моя же жизнь только что превратилась в реалити-шоу, сценарий к которому написал какой-то садист.

Возвращаюсь в гостиную, готовый к обороне, но замираю в дверях.

Повсюду пакеты.

Яркие, шуршащие пакеты из «Детского мира», из продуктового, из магазина одежды. Они высятся на полу, лежат на диване, громоздятся на журнальном столике из цельного оникса. Мой почти музейный интерьер превратился в филиал цыганского табора.

Марьям стоит в эпицентре этого разгрома с карточкой в руке.

— Я взяла всё самое необходимое, — сообщает она таким тоном, будто мы обсуждаем закупку новой партии салфеток. — Одежда на смену, зубные щётки, два надувных матраса, постельное бельё, игрушки. Вот чек.

Мой взгляд падает на цифру. Потом на Марьям. Снова на цифру. За эту сумму можно было купить неплохой подержанный седан.

— Ты... — слова не формируются в осмысленное предложение.

— Я решила, что им нужно хоть какое-то подобие уюта, — её голос спокоен, но в нём звенят холодные нотки. Та самая решительность, которую я ценю в ней на работе, сейчас нацелена на меня.

Мой мир даёт очередную трещину.

— А где тут детская комната? — раздаётся голос Артура. Он стоит посреди гостиной, заложив руки за спину, и смотрит по сторонам с видом строгого ревизора.

Раздражение, которое я с трудом сдерживал, вырывается наружу.

— Её здесь нет, потому что здесь не живут дети.

Комнату накрывает тишиной. Артур тут же опускает голову, разглядывая свои носки. Амина, до этого с восторгом изучавшая коробку с конструктором, застывает.

— А мы теперь где будем жить? — её голос тонкий, и он обрывает во мне какой-то предохранитель.

Она не плачет. Просто задаёт вопрос. И от этого только хуже.

Поднимаю глаза на Марьям. В её серо-голубых глазах бушует арктический шторм. Если бы взглядом можно было испепелять, от меня осталась бы горстка пепла.

Чёрт.

— Пока... — откашливаюсь, ощущая себя последним идиотом. — Пока будете жить здесь. А дальше будет видно...

Выражение лица Марьям немного теплеет.

— Отлично, — произносит она. — Тогда помоги мне надуть матрасы. Пицца скоро приедет.

Мы едим пиццу прямо на полу, потому что дети объявили, что так вкуснее. Я сижу на своём персидском ковре, стоимость которого эквивалентна годовой зарплате моего лучшего официанта, и с оцепенением наблюдаю, как капля жира с пепперони приземляется на белоснежный ворс. Не дёргаюсь. Даже не моргаю. Это агония перфекциониста.

Артур и Амина уплетают за обе щёки, перемазавшись соусом по самые уши. Марьям, сидящая напротив в позе лотоса, смеётся и вытирает им лица салфеткой. В ней столько естественности, будто она всю жизнь только и делала, что ела пиццу на полу с двумя шестилетками.

А я здесь чужой. Инородное тело в собственном доме.

После ужина она уводит их ванную, а потом в гостевую спальню. Ту самую, где я обычно селил "важных партнёров". Теперь на её безупречном паркете лежат два надувных матраса с весёлыми жирафами.

Я стою, прислонившись к дверному косяку, и наблюдаю. Марьям садится на пол между матрасами и достаёт тонкую книжку со сказками, которую она тоже умудрилась купить.

— ...и тогда храбрый рыцарь победил дракона и спас принцессу, — её голос мягкий, обволакивающий, как кашемир.

Артур слушает с серьёзным видом, а Амина уже дремлет, вцепившись в своего потрёпанного мишку.

Внезапно я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы эта сцена заканчивалась. Этот голос, эта картина. Всё это настолько далеко от моего мира контрактов и фальшивых улыбок. Всё это… настоящее.

Когда сказка окончена, она укрывает их одеялами и тихо выходит, прикрыв за собой дверь.

— Они уснули, — шепчет она.

— Спасибо, — срывается у меня против воли.

Она коротко наклоняет голову.

— Я, наверное, поеду. Вызову такси...

— Останься, — говорю быстрее, чем успеваю обдумать. — На ночь. На всякий случай.

Марьям смотрит на меня с явным сомнением.

— Мурад, я не думаю, что это хорошая идея.

— Пожалуйста, — это слово даётся мне с таким трудом, будто я тащу на себе вагон. — Я не знаю, что делать, если они проснутся. Если им что-нибудь понадобится.

Она устало вздыхает.

— Хорошо, но у меня нет сменной одежды.

Точно. Одежда.

— Я что-нибудь придумаю.

Направляюсь в свою гардеробную, размером с её съёмную однушку. Прохожу мимо рядов идеальных костюмов, мимо полок с рубашками, отсортированными по цвету. Открываю ящик с домашней одеждой. Достаю серую футболку из мягчайшего хлопка и свободные чёрные шорты.

Выхожу из спальни, и протягиваю их ей.

— Это всё, что могу предложить.

Она берёт вещи. Её пальцы на долю секунды накрывают мои, и я ощущаю тепло её кожи. Все мыслительные процессы в моей голове останавливаются. Я не убираю руку, и она тоже замирает. Мгновение растягивается. Её щёки неуловимо розовеют.

Марьям первая отдёргивает руку и стремительно скрывается в ванной.

Я остаюсь в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствую себя неловким подростком.

Через десять минут дверь открывается. И воздух в моих лёгких просто заканчивается.

Футболка, которая на мне сидит свободно, на ней выглядит совершенно иначе. Мягкая ткань обрисовывает высокую грудь и изгиб гитарной фигуры. Плечи кажутся хрупкими. А шорты… шорты открывают её ноги. Длинные, с плавными, женственными изгибами. Она пахнет моим гелем для душа — кедр и амбра, но на ней этот аромат звучит иначе. Глубже. Интимнее.

Она ловит мой изучающий взгляд, и её щёки заливает краска.

— Мне немного не по размеру, — смущённо произносит она, одёргивая край футболки.

— Нормально, — выдавливаю, чувствуя, как пересохло во рту.

Отчаянно приказываю себе не смотреть на её ноги. Приказ проигнорирован.

— Я лягу в гостиной на диване, — говорит она, быстро проскальзывая мимо.

Инстинктивно протягиваю руку, чтобы её остановить. Сам не знаю зачем. Она замирает, смотрит на мою ладонь, зависшую в воздухе. Я неловко сжимаю пальцы и засовываю руку в карман.

— Тебе точно будет удобно на диване?

— Удобнее, чем в такси в час ночи, — в её голосе проскальзывает тень улыбки. — Не переживай, Хаджиев, я не включу это в счёт за сверхурочные.

Уголок моего рта против воли дёргается вверх.

— Спокойной ночи, Марьям.

— Спокойной ночи.

Ухожу в свою спальню, в свою огромную, холодную кровать. Сон не приходит. Я лежу и вслушиваюсь в новую тишину моего дома. Теперь в ней есть дыхание трёх других людей.

Двадцать три сорок семь.

Резкий, пронзительный детский крик разрывает ночную тишь.

Я срываюсь с кровати одним движением. В голове вспыхивает одно слово: «Он». Угроза. Тимур. В два прыжка я оказываюсь в коридоре, готовый свернуть шею любому, кто посмел нарушить границы моего дома.

Влетаю в гостевую. Амина сидит на своём матрасе, её маленькое тело сотрясается от беззвучных рыданий.

— Мама! Мамочка!

Марьям уже рядом. Она сидит на полу в моей футболке и шортах, крепко обнимает девочку, прижимает её к себе.

— Тише, моя хорошая, тише. Это просто плохой сон. Я здесь.

А я стою на пороге, как истукан. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и острое чувство собственной бесполезности. Я боец, я защитник. Но что, чёрт возьми, делать с детскими кошмарами? Этому не учат на тренировках по вольной борьбе.

Амина не унимается, всхлипывает, зовёт маму.

И тогда Марьям начинает петь, тихо, почти шёпотом, выводя простую тягучую мелодию, от которой что-то болезненно сжимается в груди.

Я застываю на месте, потому что узнаю эту песню.

Она поёт на осетинском.

«А-ло-лай, бæлони, нана дин æй зари...»

Колыбельная. Та самая, которую пела мне бабушка, когда я был маленьким, когда разбивал коленки или боялся грозы. Мелодия из того далёкого детства, которое я похоронил под тоннами цинизма и деловых костюмов.

Марьям. Русская девушка. Поёт моим детям колыбельную моего народа.

Что-то внутри меня с оглушительным треском ломается. Стена, которую я возводил годами. Броня, которую считал непробиваемой.

Она наклоняется, поправляя одеяло Амине, и мой взгляд против воли цепляется за плавный изгиб её спины под свободной футболкой, за то, как шорты обтягивают округлость её бёдер. Я мысленно даю себе подзатыльник. Не время. Не место. Но тело реагирует раньше, чем мозг успевает сформулировать запрет.

Она гладит Амину по волосам, её голос убаюкивает, успокаивает. Девочка постепенно затихает. Марьям ложится рядом с ней прямо на матрас, не выпуская из объятий.

Тихо, на цыпочках, выхожу из комнаты, прикрывая дверь. Иду к себе, но не ложусь. Сажусь на край кровати, обхватив голову руками.

В груди становится тесно от непривычного чувства, одновременно тёплого и пугающего, которое не имеет ничего общего с простым влечением или похотью. Что-то гораздо более глубокое, чему я даже не могу подобрать названия.

Она вторгается не просто в мой дом. Она вторгается в моё детство. В мою душу. И я не знаю, как её остановить. И, будь я проклят, я не хочу её останавливать.

Ложусь в постель, но ещё долго смотрю в потолок.

Один день. Всего один день.

А ощущение такое, будто вся моя прежняя жизнь была лишь предисловием к этому вторжению.