Бонус

Наши дни

Кай

Кай поднял свечу, стоящую на краю стола, и принюхался. Маслянистый аромат с неприятной отдушкой ударил в нос. Хотя этикетка на изделии и заверяла, что свеча пахнет шоколадом, но юноша не различал даже малейшего его присутствия.

«Совсем не сравнится со свечами из пчелиного воска», – в очередной раз лишь утвердился он.

Йенни любила все новое и обзаводилась разными мелочами с размахом, приобретая будто сразу на несколько лет. Так случилось и с этими свечами, целую коробку которых доставили в замок Груб с их переездом.

Кай хмыкнул, отодвинул ящик стола, который поддался со скрипом, и убрал свечу.

За окном доносился слабый вой ветра. Он завывал, порой сурово, угрожая, а порой мягко, будто убеждая впустить себя в дом. И даже этот звук казался Каю знакомым. Накануне вечером они втроем – Кай, Йенни и Соманн – наконец-то вернулись в Хальштатт. В замок Груб на берегу Хальштеттера. Во времена, когда Кай еще был человеком, строение принадлежало семье Хэстеинов. Уединенный замок на другом берегу озера вдали от туристов выглядел идеальным пристанищем.

Они и раньше приезжали в город. Возвращались, когда никого из тех, кто мог помнить Кая, в живых не осталось. Но с последнего раза прошло пятьдесят лет, и, будто завершив очередной цикл, он наконец-то вернулся домой.

Когда Кай перестал быть человеком, нападки на карман, в котором таилось Зеркало разума, прекратились. И слава о его даре успела распространиться далеко за пределы Хальштатта. Юноша не управлял зимой, как Йенни, и не был наделен хитрой магией, как Соманн, но все же именно Кая сторонились в первую очередь. Йенни оставалась остро заточенным клинком, тогда как он, будто жаркое солнце пустыни, иссушал, лишая врага даже шанса на честный поединок. Мотыльки олицетворяли силу, поглощающую чужую магию за считанные секунды.

Именно Кай мог отбирать их могущество. Именно он мог превратить их многовековые жизни в ничто. И поэтому его мрачная слава разлетелась по миру. И вскоре, запечатав карман с магическим озером, они смогли обосноваться в человеческом мире.

Жизнь без людей и без их меняющегося мира стала практически невозможной. Это грозило скукой и смертью. Соманн, самый древний из троицы, не раз становился свидетелем подобной судьбы. Песочник многое видел за свое долгое существование; может, поэтому он так привязался к Деве Льда и Каю, часто направляясь следом.

Сила Зимы все же оставалась во многом непокорной. И поэтому не любое место подходило для жизни. Троица часто путешествовала, нередко выбирая уединенные места вдали от людей. Йенни меньше всех могла поддерживать людской облик, который бы не вызывал вопросы, и еще больше сил у нее уходило на то, чтобы оставаться в людской памяти. Ведь если хочешь оставаться «своим» и пользоваться вещами, созданными человеком, необходимо, чтобы тебя помнили.

«И теперь мы дошли до того, что вернулись в наш истинный дом как чужаки…» – проворчал юноша в своих мыслях.

Кай подошел к окну и подцепил пальцами край тяжелых бордовых штор. Внутрь, будто прорвавшееся вражеское войско, хлынул рассеянный солнечный свет. Рама из темного дерева с несколькими секциями для стекол успела покрыться тонким слоем пыли.

Снаружи блестела гладь незамерзшего озера Хальштеттер. Воды выглядели графитово-серыми в оковах каменистого берега, покрытого неравномерным слоем недавно выпавшего снега.

В нынешние времена гладь озера больше не сковывалась толстым слоем льда, люди больше не катались на коньках и не устраивали празднества на его водах. Отчасти именно на плечах Кая лежала вина за это. Юноша уничтожил слишком много морозных альв в день своего перерождения. Зима стала мягче в этих краях, превратилась в укрощенного им зверя.

Когда прошлым вечером Кай точно так же выглянул в окно, город по ту сторону озера уже мерцал разноцветными огнями. Хальштатт выглядел так, будто его накрыли огромной новогодней гирляндой. Яркий, но уже немного притихший: толпы туристов, не оставляющих местность даже зимой, успели уехать, и улицы погрузились в вечернюю дрему.

– Как все же странно… – прошептал Кай с невольной улыбкой на губах. Уже несколько дней внутри него росла легкость и какое-то предчувствие. Возможно, он был слишком рад возвращению.

Пусть никого из тех, кого он знал, в живых не осталось. Но Хальштатт до сих пор будто дышал теми временами, и Кай видел тех, с кем рос, в лицах их потомков, которые остались на этих землях. Полвека назад он даже повстречал внука своего друга Йона – такого же широкоплечего, с широкой улыбкой и загоревшей кожей, что и не думала расставаться с огромным количеством веснушек несмотря на позднюю осень.

Родство прослеживалось невооруженным взглядом, будто портрет, нанесенный широкими мазками. В первое мгновение ты видишь картину из прошлого, но почти сразу начинаешь замечать отличия, которые ясно давали понять – перед тобой другой человек. Кай до сих пор не был уверен, что именно остановило его в ту секунду, но он едва не поздоровался с ним точно со своим старым другом.

В тот день Кай впервые за все время спросил у Йенни про перерождение. Он избегал задавать этот вопрос. Может, не хотел лелеять надежду, что увидит кого-то из своей юности вновь. Но избегал он зря, Йенни самой мало что было известно, кроме того, что люди порой возвращаются, но узнать их и найти почти невозможно.

Все прошедшие годы Кай старался заботиться о Хальштатте. В прошлом веке было немало испытаний. Долгая жизнь дает преимущество – ты слишком много знаешь, гораздо больше, чем остальные. Порой это знание даже в тягость.

«Люди не меняются» – Кай давно смотрел на эти слова иначе, глобальнее. Век назад и ныне, желания и чаяния людей, по сути, оставались прежними. Разве что жизнь стала легче, спокойнее и гораздо свободнее.

Свобода выбора. Вот чего в нынешнем веке у людей было больше…

Город за окном находился в умиротворении. И его уже окутывало молочным туманом, спускающимся медленно с гор. Но Кай все еще мог различить уголок крыши своего старого дома – уже с новой черепицей, сильно отличающийся от той картины, что запечатлелась в его разуме, но все же здание стояло на прежнем месте даже спустя век.

Неожиданно Кай вспомнил ароматы, которые часто витали в их доме в детстве: тимьян, мальва и нередко дикая мята. Бабушка всегда хранила сушеные травы в разных глиняных горшочках, а заваривание чая превращала в искусство. Женщина задумчиво снимала крышечки одну за одной и, прежде чем выбрать, принюхивалась к травам, которые сама собрала в конце лета в Малервеге. Каждый раз чай получался разным. Стоило Каю, с теплой кружкой в руках, прикрыть глаза, и вот он уже будто стоял посреди зеленого луга.

– Корица… Точно! – У Кая в голове промелькнуло, казалось бы, утерянное воспоминание: ему лет семь, а за окном все объято оранжевым пламенем осени, и бабушка вытаскивает из печи яблочный пирог, с изящной решеткой поверху. Ароматы царят чудные. И все будто объято теплом. – Этот город делает меня слишком сентиментальным, – прошептал под нос Кай, опуская занавеску.

Через несколько дней он собирался сам наведаться в Хальштатт. Как только окончательно соберется с мыслями. Они только приехали, и торопиться было некуда.

Мысли юноши прервались внезапно раздавшимся грохотом, и следом до ушей Кая донеслись отголоски смеха Соманна, который, несмотря на толстые стены, достиг даже мастерской – помещения под крышей одной из башен. Пока мастерская была заставлена свертками и неразобранными коробками. Но на окнах висели новенькие шторы, а недавно выкрашенные стены сияли белизной – ремонт закончили аккурат к их переезду. По бумагам замок Груб принадлежал человеческой семье, посредникам, услугами которых они часто пользовались.

Кай цокнул и спустился по винтовой лестнице, начиная замечать влияние Песочника – ему попадалась на глаза беспорядочно развешенная мишура, которая порой соседствовала с перламутровым льдом, сверкающим магией изнутри.

Еще с порога Соманн твердил, что замок необходимо украсить, а то он слишком темный и строгий. Йенни же с энтузиазмом вызвалась помочь, заявив, что у нее подходящее настроение. Но, наблюдая за ее выражением лица, Кай подумал, что у нее подходящее настроение что-то разрушить, но точно не украшать. Поэтому он был даже удивлен, когда довольно продолжительное время замок тонул в тишине.

Теперь же все будто вернулось на круги своя.

Он застал их в холле у главной лестницы – Соманн болтался на раздвижной лестнице с огромным рождественским венком. Это чудо было украшено красными блестящими шарами, высушенными кусочками апельсинов, палочками корицы и шишками.

Дева Льда находилась рядом, правая ее рука лежала на деревянной лестнице, а один из пальцев с длинным ногтем упирался в ступеньку, которая уже успела покрыться тонкой корочкой льда, выдавая ее недовольство.

Весь холл, как и мастерская, был заставлен нераспакованными вещами.

– Его надо повесить на дверь!

– Здесь будет гораздо лучше! Кто вообще придумал вешать рождественские венки на дверь?

– Да потому что так принято! Идиот! – Йенни бессильно толкнула лестницу, отворачиваясь. Но скорее это был жест возмущения, ведь лестница не упала и не сломалась, оставаясь на прежнем месте. – О, ты спустился. – Ее взгляд посветлел, когда она заметила Кая.

– Услышал шум.

Дева Льда криво улыбнулась. Босиком, одетая в темно-синее платье, контрастирующее с ее светлой бархатистой кожей, она шагнула к нему. Кай протянул руку, и Дева сжала ее, обхватывая своими пальчиками его ладонь. Нежно и в то же время твердо, как будто опасалась, что он захочет ее отпустить.

И на секунду промелькнула во взгляде Йенни несвойственная ей мягкость. И воздух слегка затрещал, наполнился ледяным туманом. Не от ярости, а от трепета в холодном сердце.

Оцепенение рассеялось с новым шумом, прокатившимся по холлу. И будто на миг застывшее время пошло вновь.

Кай застыл. Йенни едва успела обернуться, а ладонь юноши накрыла ее глаза.

– Не смотри, – прошелестел его голос, пока сам Кай не мог оторвать взора от Соманна, распластавшегося прямо на виолончели, заключенной в чехол. Инструмент намеренно поставили в стороне от других вещей, аккуратно, у самой лестницы. Уже то, что Йенни научилась играть, являлось чудом. Слишком нетерпеливая, слишком вспыльчивая и редко держащая себя в руках Дева смогла обуздать этот инструмент. Но только что Песочник упал прямо на чехол с ее любимой виолончелью – такой же старой, каким теперь был сам Кай.

Соманн выпучил глаза, аккуратно на цыпочках, не без помощи своей силы, поднялся, с рождественским венком, болтающимся прямо на его шее. Тихий жалобный скрип поломанного дерева вторил его движениям.

– Что это за звук? – раздался обманчиво спокойный голос Йенни. Она попыталась отбросить руку Кая со своего лица.

Кай же дернул головой, беззвучно шевеля губами: «Бе-ги. Не-мед-ленно».

Соманн торопливо кивнул и растворился в воздухе, а на пол с шорохом и звуком бьющегося стекла, с которым разлетелся один из красных шаров, упал рождественский венок, ставший знаменованием предстоящей бури.

Йенни

Дева Льда задумчиво посмотрела на гладь озера, борясь с желанием заморозить его и пройти прямо по льду к городу. Воздух был прохладным, но недостаточно. На поверхности плавали лишь одинокие тонкие льдинки, такие, которые бывают в замерзших от ночного холода лужах, но стремительно тающие под лучами поднявшегося солнца.

Вздохнув, она направилась к маленькой пристани, возле которой покачивалась лодка. В руках был зажат чехол с поврежденной виолончелью. Стоило вновь глянуть на чехол, и внутри поднималась волна гнева. Гриф был переломлен ровно посередине. И если бы этот идиот не сбежал, то она бы сотворила то же самое с ним.

Человеческая одежда тоже немного ее раздражала. Светлое пальто сковывало будто кольчуга. И оно было лишним – ей не нужно было спасаться от холода. Но она помнила, как на нее смотрел Кай, когда она покидала замок, предупреждая лишь одним взглядом: «Будь осторожнее. Не выдай себя. Я хочу задержаться здесь подольше».

Приходилось терпеть и выглядеть как человек.

Лодка качнулась под весом Девы, вода пошла кругами, стучась о деревянные бока.

Йенни со скептицизмом посмотрела на весла и фыркнула. Положила ладонь на бортик лодки, и молниеносной волной появившийся лед подтолкнул судно вперед. Аккуратно, толчками, оно медленно двинулось к противоположной стороне.

Когда лодка находилась уже на середине Хальштеттера, с неба посыпался снег – легкий, пушистый, мягко ласкающий щеки. Возле самых серых гор плотные облака разошлись, и солнечный свет озарил озеро, заставил засверкать, превратил снежинки в драгоценности, падающие прямо с неба.

Йенни запрокинула голову, уставилась, не мигая, в небо. Вот что было настоящей магией и силой, а не то, что создавала она сама. И точно не все те деньги и богатства, которым бредило человечество в своих каменных городах. В спешке они забывали про главное, про саму жизнь, которая все еще буйно цвела в подобных отдаленных уголках.

Хотя ныне толпы путешественников, посещающих Хальштатт, нарушали и ее. У берега ей все же пришлось прикоснуться к веслам – по городу, несмотря на холод, бродили группки приезжих.

Перед тем, как выйти на берег, Йенни нашла в кармане очки. За время она научилась оставаться на виду, не стираться из памяти. Но повлиять на глаза она не смогла. Людей пугал ее взор, они чувствовали от Девы угрозу.

– Таких глаз, как у тебя, больше не существует, – не раз говорил ей Кай, порой касаясь пальцами щеки. – Они прекрасны.

За годы он изменился, от робкого мальчишки мало что осталось. Долгая жизнь и сила сделали свое дело. Он стал твердым и несгибаемым. Мудрым. В отличие от нее, года ложились на него толстым покрывалом. Но в то же время человечности в нем было до сих пор слишком много, гораздо больше, чем в ней и Соманне, вместе взятых.

– Ну хоть кто-то следит, чтобы мы вели себя достойно, – заявлял песочник, прежде чем ускользнуть в чьи-нибудь сны и творить все, что ему заблагорассудится.

– Итак… – Йенни окинула внимательным взглядом дорогу. Карта города осталась на том берегу. Самоуверенно решив, что после столетий, прожитых вблизи поселения, найти нужный магазин не составит труда, она переоценила свою недолговечную память. Но внезапно столкнулась с суровой, но вполне логичной правдой – за несколько десятилетий отсутствия она к чертям все забыла. Дева и в былые времена не стремилась запоминать расположение улиц.

– Здравствуйте! – повысив голос, проговорил рядом какой-то паренек. Кажется, он и раньше обращался к ней, но Йенни, задумавшись, с непривычки, не поняла, что обращаются именно к ней. Еще и с такой приветливой улыбкой.

На пареньке была надета ярко-желтая шапка и красная куртка.

– Прекрасная погода, не так ли? Вы приплыли из замка на том берегу? Он наконец-то не пустует?

– Да, наконец-то не пустует. Где я могу найти мастерскую музыкальных инструментов? – оборвала Йенни чужое восхищение. Что-то в ее голосе заставило парнишку поднять руку и указать в верном направлении.

– Спасибо, – сухо отозвалась Йенни, проходя мимо.

Лавочка обнаружилась быстро. На то, что она не ошиблась, указывали скрипки, выставленные в ряд на витрине. Рядом с ними на бордовой подложке лежали вытесанные из дерева, но не покрытые лаком грифы.

Дева опустила взгляд на виолончель в чехле.

– Ну что ж, малышка. Надеюсь, тебе здесь помогут. – Несмотря на собранность и внешнюю твердость, в голосе Йенни прозвучала мягкость. Она толкнула дверь, над головой звякнул бронзовый дверной колокольчик, который был частью подвески с несколькими вылитыми из того же сплава птичками.

Мебель внутри оказалась вся из натурального дерева – напротив входной двери у противоположной стены до самого потолка тянулся шкаф с брусками древесины, выложенными в ряд на узких полках с пометками черным фломастером на их видимой стороне. Коллекцию здесь собрали большую. В помещении стоял старый смоляной запах, этот аромат, казалось, впитался внутри во все, от часов с маятником, украшенных травянистым рисунком, вплоть до досок, которыми был выложен пол под ногами. Над проходом в дальние помещения дома висела связка из трех красных, поблескивающих в свете из окна елочных украшений. Неподалеку же от витрины, освещаемой слабым солнечным светом, стоял массивный цветочный горшок с недавно распустившейся белой розой. В отличие от тех многих цветов, которые видела Йенни и которые нередко сопровождали Кая, этот бутон был живым и хрупким.

Раздался звук чужих шагов. Из недр мастерской вышел мужчина в слегка помятой клетчатой рубашке, полностью седой и добродушно улыбающийся, в очках, за стеклами которых скрывались голубые глаза.

– Чем могу вам помочь? – спросил он, с ожиданием поглядывая на чехол в руках Йенни.

– Хочу восстановить виолончель. – Йенни подняла инструмент и положила его на широкий стол, разделявший ее и человека, а после расстегнула чехол. – Надо заменить гриф. Этот сломан.

Лицо человека сохраняло свое добродушие до тех пор, пока он не увидел практически пополам переломанное древко и профессиональный взгляд не оценил возраст и качество инструмента.

– Ох, какая беда. Какая беда. Как же так произошло? – запричитал мастер.

– На него упали… – проворчала Йенни, едва отдергивая себя от того, чтобы не уточнить: «На него упал идиот».

– Ремонт будет не быстрым.

– Я знаю. Время неважно. Главное, восстановите его… – С промедлением, не сразу вспомнив, что необходимо говорить в таких случаях, Йенни добавила: – Пожалуйста.

Мужчина активно закивал. Казалось, его так восхитил инструмент, что он уже мало внимания обращал на его хозяйку.

– В грифе у нас использована ель. У меня есть несколько привозных образцов древесины, но еще имеется в наличии дерево из лесов Бельведер. Превосходная ель, срубленная под моим наблюде…

– Пусть будет из местных лесов, – не колеблясь и не позволив договорить, ответила Дева Льда.

Было нечто знаковое в том, чтобы использовать древесину из Бельведера, хотя Йенни и полагала, что сентиментальность ей чужда. Но она решила, не задумываясь насчет этого. Не всегда ее решения были верными, но себе Йенни не изменяла.

Сначала сбитый с толку мужчина застыл, но, вскоре опомнившись, с улыбкой и с воодушевленным блеском в глазах кивнул и следом неумело пошутил.

– Вам солнце светит? – сказал, имея в виду очки на ее лице.

– Нет, но вы пожалеете, если я их сниму.

Повисла тишина. Йенни вновь осмотрелась. Пусть внешне дом оставался похожим на те, что остались у нее в памяти, но внутри гораздо больше чувствовалось влияние нового века…

Вдруг ее сердце замерло. Оно и так билось в два раза медленнее человеческого, но на сей раз оно и вовсе остановило свой ход почти на целую минуту. Пол под ее ногами стал медленно замерзать. Из рта мужчины напротив вырвалось облачко пара. Он удивленно поднял голову и заморгал, замечая, что внимание посетительницы приковано к шкафу со стеклянными дверцами. Внутри него разместилась коллекция совершенно разномастных вещей: груда камушков со следами засохшего и пожелтевшего мха; ракушка; свистулька, выполненная в форме птички, и несколько штук снежных шаров разных размеров, в которых застыла вечная зима. Во многих из шаров находилась украшенная рождественская елка, а в самом большом стоял снеговик в высокой шляпе-цилиндре с цветной лентой и намотанным красным шарфом на «шее». Снежные шары окружали миниатюрную металлическую фоторамку с фотографией девушки, которая была сделана в хорошо освещенном зале музея.

– Кто это?

От внезапного пронизывающего до костей тона голоса мастер вздрогнул. Мужчина ощутил ужас, пришедший из ниоткуда, – глубокий и едва контролируемый. Лишь присущий ему слишком рациональный взгляд на мир не позволил бежать прочь.

– Вы о ком? А-а-а… Это моя дочь. Ее небольшая коллекция экспонатов. Она работает со мной. – Мастер натянуто и напряженно посмеялся.

Йенни еще несколько секунд смотрела перед собой, прежде чем сунуть руку в карман и кинуть на стол несколько сложенных купюр, которые Кай дал ей перед уходом.

– Это оплата. Вернусь, когда будет готово. – Крутанувшись на каблуке, Дева Льда резко направилась к выходу. Ей с трудом удавалось сдерживать свою сущность; еще немного, и льдом покроется не только этот дом, но и несколько ближайших строений по улице.

– Что!? Подожд… – Не договорив слово, мужчина прокричал ей вслед: – Виолончель готова будет к концу месяца!

Кай

Снегопад нахлынул резко. Накрыл собою озеро, заслонил небо, захватил все пространство перед окном без боя. Кай почувствовал его приход за мгновение до того, как волна снега накрыла замок.

– Пожалуйста, только не яви себя, – прошептал юноша себе под нос, вытирая руки от краски, пятна которой смотрелись очень ярко на белой фарфоровой коже. Но он не успел сделать и этого, как входная дверь звучно хлопнула – Кай понадеялся, что она хотя бы не слетела с петель.

– КАЙ!

Дева влетела в мастерскую, покрывая стены и пол под ногами коркой льда.

– Йенни, ты испортишь краску.

Она остановилась, не сразу сообразив, о чем он.

– Ладно. Подожди. – Деве потребовалось несколько секунд, прежде чем холод, дымкой идущий от нее, сошел на нет, а тело, успевшее обратиться льдом, вновь стало человеческим. – Я кое-что нашла, и тебе… – она сделала внушительную паузу, – думаю, это понравится.

Кай моргнул. Склонил голову и лишь потом медленно спросил:

– И что же это?

Никогда не знаешь, какие сюрпризы принесет тебе жизнь. Порой она нагоняет тебя несчастьями, а порой одаривает неслыханными подарками. Но она никогда не стоит на месте, продолжается, кружится, как снежинки на ветру, и порой, завершая цикл, возвращается к исходному началу.

Кай остановился у входной двери мастерской музыкальных инструментов. Рядом бродили люди, не так много, как обычно гуляет днем. Большинство из них – туристы, что остались на ночь в местных гостиницах. Но и те проходили мимо, не замечая его и не одаривая даже взглядом.

Юноша поднял взор – в окнах мастерской свет не горел, но вот двумя этажами выше, под самой крышей изнутри лилось ровное теплое сияние. Он оттолкнулся от земли, подхваченный морозным ветром, который был далеко не столь податлив ему. Но, сумев подняться на несколько метров, ухватился за выступающий кованый балкончик второго этажа. Поднявшись, он осмотрелся, замечая подвесные цветочные горшки, погребенные под слоем снега. А после, ухватившись за выступ над головой, поднялся выше. Замер перед горящим светом окном, не спеша заглядывать внутрь, и прикоснулся к деревянному наличнику, на котором успевшей потрескаться краской были изображены цветы – розы с белыми лепестками.

Дерево под его пальцами будто хранило тепло летнего солнца.

Прикрыв на мгновение веки, Кай поднял взор, оказываясь лицом к лицу с той, кого никогда не рассчитывал увидеть. У окна стоял письменный стол, за которым сидела рыжеволосая девушка. Слегка склонив голову вбок, она писала что-то в раскрытую перед ней тетрадь.

Все недоверия растаяли. Йенни не ошиблась в том, кого увидела на снимке: девушку, поразительно похожую на Герду, которая стояла в желтом сарафане напротив картины Кая в музее Вены. Она смеялась, видимо находя свое сходство с изображенной незнакомкой на полотне крайне забавным.

Одно лицо. До мельчайших деталей. И совсем юная. Может, около двадцати лет, не больше.

– Переродилась, – прошептала рядом голосом ветра Йенни. Возникла рядом, будто шагая по самому воздуху.

– Да. Я вижу. – Голос Кая дрогнул. – Не думал, что подобное возможно. Она точно такая же…

– Я тоже не сталкивалась. – Ладонь Девы Льда застыла у самой поверхности стекла. Будто она хотела его коснуться, но передумала. – И что теперь? Захочешь с ней поговорить?

Несколько секунд его слабо мерцающие голубые глаза неотрывно следили за перерождением Герды по ту сторону окна. Но вот Кай покачал головой, чуть отстранился и даже улыбнулся.

– Нет. Она выглядит счастливой. Не хочу вмешиваться. – Посмотрел на Йенни, ощущая непередаваемую легкость в груди. И в этот миг Хальштатт словно ярче засиял в своих ночных огнях, ярче, чем сотни городов, встречавшихся им ранее. И редкие снежинки, вторя им, опускались на землю, мерцая в этом свету. – Но я рад. Рад, что эта жизнь будет у нее совсем иной.

Ничего больше говорить не требовалось. В последовавшем молчании было гораздо больше понимания, чем в словах. Йенни кивнула. А Кай в последний раз посмотрел внутрь дома, жадно запоминая в очередной раз чужие черты, и, еще больше утверждаясь в правильности своего решения, развернулся, замечая слабый свет в одном из окон замка на том берегу горного озера.

– Тебе надо простить Соманна. – В голосе Кая звучала просьба. – Ты ведь знаешь, он сломал виолончель не намеренно.

Йенни закатила глаза.

– Я подумаю, – процедила она, сжимая крепко руку Кая в своей. Линии вдоль ее руки замерцали, три огня вырвалось наружу, обратившись белыми волками, которым предстояло перенести их домой.

– Лучше сделать это до нашего возвращения, – прошептал Кай у самого ее уха, касаясь ледяной кожи губами.

Йенни сдалась с сокрушенным выдохом из своего рта. Дева простила Песочника, и теперь они были готовы к возвращению домой.