Эпилог

Спустя полгода…

Солнце в тот день светило как никогда ярко. Горы, покрытые деревьями, как всегда, окружали Хальштатт. Наступило очередное лето, одно из многих, которое встречали жители города. Мужчины все так же работали в шахте, по обочинам дороги по-прежнему цвели красные розы, а в разгар дня благоговейная тишина окутывала все в округе.

В один из непримечательных дней на дороге между гор показался экипаж, запряженный двумя белыми статными лошадями, демонстрирующими, что сидящий внутри отнюдь не беден.

Экипаж медленно приближался, пока колеса не застучали по уложенной камнем аккуратной мостовой городка. Пока человек ехал, он видел, как мерцает озеро, как выгибают шеи лебеди, прорезая водную гладь, как легкая дымка облаков окутывает гору на противоположной стороне Хальштеттера – все было точно таким, каким осталось в его памяти. Ничуть не изменилось за последние пять лет.

В воздухе пахло разнотравьем, густые деревья Малервега покрывали склон, а на далеких горах по другую сторону озера виднелись ледники. Шпиль церковной башни по-прежнему возвышался над домами, за исключением тех, что находились на самой вершине склона.

Экипаж поехал по дороге, минув миниатюрную площадь с такой же небольшой чумной колонной[2]. Возница ждал команды остановиться, а мужчина внимательно разглядывал дома, уверенный, что узнает тот самый. Так и произошло. Он сразу признал фасад, выкрашенный белым, с открытыми деревянными ставнями окон и висящими в кадке цветами на третьем этаже. В этот раз кадка пустовала, как и в доме напротив, который в прошлый визит мужчины утопал в цветах.

Он нахмурился, вышел из остановившегося экипажа, снимая с головы шляпу-котелок и бросая ее на одно из сидений позади. Там же покоилась и оставленная им короткая трость. В Хальштатте можно было позабыть привычки светской жизни.

Когда в городе появлялись чужаки, об этом узнавали сразу. Их присутствие выбивалось из привычного уклада жизни. В этот раз произошло так же. Старик, который сидел на лавке у соседнего здания с вывеской пекарни, кряхтя, поднялся. Его трость громко застучала по камню.

– Не думал, что в этой жизни еще раз увижу тебя, – не без тепла в голосе проворчал он.

Мужчина, увидев знакомое лицо, пришел в восторг.

– Надо же, а вы хорошо держитесь, господин Йенсенн! – Несмотря на то что к нему обратились неформально, он беседовал со стариком крайне уважительно, пусть и не без веселья. Хотя и у самого путешественника светлые, зачесанные назад волосы были с проседью, а на успевшей уже слегка обвиснуть коже виднелись морщины, выдававшие минувшие пять десятков лет.

– А госпожа Ларс… – начал он.

– Почила. Больше трех лет назад.

Мужчина скорбно прикрыл веки и нахмурился.

– А Кай как? Помню, он не хотел оставлять бабушку одну… И до сих пор здесь? Признаю, для меня было неожиданностью получить его письмо о полотнах, – сказал бывший учитель Кая, доставая из кармашка пиджака платок. На улице было жарко, и на его лбу выступили капельки пота.

– Внук Ребекки тоже умер.

Повисла тишина, время словно растянулось, а на землю, кружась, падал платок из дорогой белоснежной ткани. Упав на камень, он стал напоминать мертвую птицу. Художник застыл, глядя на жалкую материю. В нем не осталось и следа былого веселья. Карие глаза влажно заблестели, несмотря на суровое выражение лица.

– Как?

– Зима забрала.

– Зима забрала? – странным тоном повторил художник. – Вы говорили, что не верите в эту чушь.

– А я и не верю, – возразил старик упрямо. – Зимой его не стало, и это правда. Подробнее тебе никто не расскажет, поэтому лучше не задавай вопросов, забирай то, за чем приехал, и убирайся поскорее.

– Полотна? Они готовы? – удивился художник, вовсе не обижаясь на манеру речи господина Йенсенна.

– Да. Кай оставил несколько картин. – Старик зацокал языком. – А тебя только они и интересуют.

– Вам этого не понять, – покачал головой столичный гость. – Для художника его полотна превыше жизни. Не знаю, что случилось на самом деле, но, похоже, Кай ждал этого. Иначе как объяснить то, что он отправил мне весточку еще прошлой весной?

Господин Йенсенн одарил мужчину хмурым взглядом.

– Да, мне никогда этого не понять. Как можно к каким-то кускам ткани с краской приравнивать человеческую жизнь? – проворчал он, теряя интерес и оглядываясь на соседний дом.

Художник спорить с ним и доказывать свою правоту не стал. Приоритеты у всех разные, как и ценности. Большинству людей никогда друг друга не понять.

– Картины остались в комнате под крышей. Ключи хранятся у соседей, – сообщил старик.

– Обычно в вашем городке не разбрасываются жильем… – заметил мужчина.

– Я же предупреждал, лучше не задавать вопросов.

– Как пожелаете, – хмуро согласился художник, а старик, не попрощавшись, пошел прочь. Путешественник, поглядев ему вслед, двинулся к соседнему дому, огибая свой экипаж. Помня о былых днях, он сразу направился в пекарскую лавку, зная, где может застать хозяев.

Так и произошло, за прилавком стояла женщина – немолодая, может быть, ближе к тридцати, голову покрывал платок, не полностью скрывающий темно-медные волосы. Она раскладывала выпечку на поднос, не сразу заметив вошедшего.

– Прошу прощения… – сказал художник.

Девушка показалась ему знакомой – она была очень похожа на хозяйку этой лавки, госпожу Летицию. Когда он жил в Хальштатте несколько лет назад, снимая комнаты у бабушки Кая, то достаточно тесно познакомился и с соседним семейством. Все из-за их дочки, которая нередко приходила к нему в импровизированную мастерскую вслед за другом, хотя искусство ее и не привлекало. Сейчас ей должно было быть не больше восемнадцати…

Работница повернулась к нему.

И художника в мгновение охватил какой-то суеверный ужас. Ноги показались ватными, он едва не упал на пол, впервые жалея, что оставил трость в экипаже. Несмотря на то что женщина перед ним была гораздо старше, а в ее волосах, выглядывающих из-под платка, даже затесались редкие седые пряди, художник знал, кто перед ним. Он редко в своей жизни был в чем-то так уверен, как в личности той, кто стояла напротив.

– Герда? – Слова тяжело давались ему, а голос скрипел, как несмазанные дверные петли.

– Господин художник? – отозвалась она, почти не меняясь в лице. Лишь глубокая тоска и грусть пронеслись в ее глазах. – Вы все же приехали.

– Что… с тобой?.. – Ему не только не хватало воздуха, он и с мыслями собраться не мог. Его кидало то в жар, то в холод.

– Идемте, – позвала Герда, выходя из-за стойки и развязывая фартук на талии. – Мам! Я скоро вернусь, мне надо отойти на несколько минут, – бросила она через плечо, оставаясь спокойной.

Пусть он видел ее лишь подростком, но все же спутать с кем-то ее было нельзя, как и не заметить перемены в ее облике.

Художник на негнущихся ногах направился вслед за ней, а оказавшись на улице, вновь был ослеплен донельзя ярким солнцем. Погода вовсе не соответствовала смуте, что воцарилась в его душе всего за несколько минут пребывания в этом отдаленном городишке.

Сглотнув и надеясь, что больше ничего его в этот день не потрясет столь сильно, он пересек улицу. Вскоре они вошли в дом, направившись сразу к деревянной лестнице, а дальше вверх по скрипящим ступеням, сквозь полумрак и пустоту.

– Ты знала, что я приеду? – Его голос разрезал тишину, как нож масло. Он словно потревожил дом этим неуместным звуком.

– Кай говорил, что отправит вам письмо, – призналась Герда спустя несколько секунд молчания, остановившись у нужной двери с круглой металлической ручкой, что представляла собой раскрытый бутон розы.

Вытащив из кармана старый ключ, она вставила его в замочную скважину. Дверь открылась удивительно бесшумно, словно механизм недавно смазывали. Войдя, они увидели перед собой длинную вытянутую комнату. Окно было занавешено тканью, но сбоку оставалась щель, через которую внутрь проникал косой лучик, подсвечивая кружащие в воздухе кажущиеся золотыми песчинки.

Безмятежность, покой и покинутость. Они были всюду.

Шаги художника эхом отразились в тишине. В комнате многое убрали, книжный шкаф стоял пустой, мольберт, которым пользовался Кай, был одиноко задвинут в угол. Здесь мало что осталось от человека, жившего в этих стенах. Мужчина узнал белую статуэтку ангела, стоявшего на камине со слегка склоненной головой и сомкнутыми в молитве ладонями, – она находилась здесь в то теперь кажущееся далеким время, когда художник жил в этом доме, и никуда не делась теперь.

Чуть дальше от камина, прислоненные к стенам и укрытые материей, стояли три полотна высотой в половину человеческого роста.

– Это они? – раздалось гулко.

Герда кивнула, бросая на картины долгий взгляд. Лицо ее оставалось, как и прежде, спокойным.

– Всего три полотна. Кай говорил, что посвятил их себе. Всей своей жизни… – прошептала она, словно боясь потревожить пустоту комнаты.

Мужчина кивнул. Всего несколько шагов, и он протянул руку, сдергивая пыльную ткань, чтобы наконец-то увидеть плоды трудов своего ученика.

Первая картина. Зима и тьма, лес и метель, ребенок и его мать. У художника перехватило дыхание. Он сделал резкий шаг и порывисто открыл второе полотно – все тот же лес, но свет вокруг, лед и лежащая дева, чьи глаза-звезды устремлены к небу. Нереальная и ненастоящая.

Дыхание мужчины стало хриплым, и третью картину он открывал так поспешно, что рама пошатнулась. Художник застыл, ткань с шорохом упала на пол. Эта картина была больше остальных, она словно намеренно была написана в ярких и не всегда правдивых оттенках. Но она не позволяла отвести от себя взгляда и показывала, насколько важна была для своего создателя.

Художник слышал тихий трепетный вздох позади себя, но не мог вымолвить и слова. Лишь молчал, смотря на девочку с огненными волосами и сверкающими глазами, изображенную посреди сада в окружении так обожаемых ею роз.

Три полотна и три важнейших события, показывающих, что не всегда человек способен понять то, какое место занимает в жизни других людей.

Сто двадцать лет спустя… Вена. Галерея Бельведер

Искусство вечно. Пройдет еще несколько сотен лет, многое забудется, что-то просто утратит свое значение, но искусство пронесется через века. Оно транслирует нам то, о чем думали люди былых эпох и что их волновало больше всего. Искусство никогда не жило в отрыве от своей эпохи. Скорее, оно становилось ее зеркалом.

Зеркалом, что донесло послание ушедших до нынешних поколений. Будь то наскальная живопись в пещерах эпох палеолита, древнегреческие статуи, чувственные, как Венера Милосская, до великих художественных стилей: барокко, который поражал меня театральностью и внушал трепет, умиротворяющий рококо с его любовными сюжетами и мирными прогулками на природе, такой отличающийся от них обоих классицизм, в котором я видел сдержанность сюжетов, и романтизм…

Романтизм до сих пор меня восхищал. Эмоции, преобладающие над разумом, сила и красота природы, превосходство интуиции над логикой. Ведь кому, как не мне, за многие годы удалось понять, что жизнь и весь наш мир полны хаоса. Никогда нельзя терять голову, но глобальные события, управляющие твоим существованием, разуму не подчиняются.

Больше всего человечество любило изображать мифические и религиозные сюжеты. Сколько полотен было создано, и не сосчитать. Сколько раз одно и то же сказание изображалось вновь и всякий раз преображалось под взглядом художника.

Буквально пару недель назад во время путешествия я побывал в галерее Уффици, расположенной в самом сердце Флоренции. Это был далеко не первый мой визит, но в этот раз больше всего мое внимание привлекла картина Артемизия Джентилески «Юдифь, обезглавливающая Олоферна». Драматичное, наполненное жестокостью и расчетом, выполненное в темных тонах с театральным освещением произведение. И кровь, залившая белые простыни… Картина, повествующая о женщине, спасшей весь свой народ, соблазнив своей красотой полководца вражеской армии, а после отрезав ему, захмелевшему, голову. Библейский мотив, который преображался в полотне, созданном спустя три века рукой Густава Климта, которое висело ныне перед моими глазами.

Отнюдь не самая известная картина художника. Написанный им «Поцелуй» известен гораздо шире, даже человек, ничего не сведущий в искусстве, когда-то видел его или слышал о нем. Но «Юдифь и Олоферн» заслуживала внимания. То, что в одну эпоху в глазах художника выглядело трагично, в глазах Густава Климта превращалось в чувственность и обольстительность. Женщина, окруженная золотом и уверенная в своем очаровании, ее томный взгляд и изогнутые губы… В ней ощущалась свобода, а чувства плескались в полотне, захватывая внимание. Девушку совершенно не смущала ее нагота.

– Ты еще долго будешь здесь стоять? – раздался прохладный голос. Я обернулся. Она до сих пор, как и прежде, оставалась нетерпеливой. Одетая в брюки с высокой талией и легкую блузу, с забранными в хвост волосами и в темных, несмотря на то, что мы находились в помещении, очках. Ведь, как бы она ни старалась, ее взгляд и цвет радужек слишком отличались от человеческих.

Подняв руку, облаченную в тонкую перчатку, она приспустила очки, исподлобья смотря на картину.

– У нее видна грудь. Ты поэтому здесь остановился? – небрежно спросила Йенни. Не всерьез, скорее подтрунивая.

– Да. Только ради этого. Ничто иное меня не заинтересовало, – иронично отозвался я.

– Правда? – протянула Йенни слишком подозрительно.

Я, сдаваясь, выдохнул:

– Пожалуйста, только не вздумай здесь раздеваться.

И отвернулся от картины с Юдифь – в конце концов, явились мы сюда совсем по другой причине.

Йенни улыбалась – криво, опасно, чувствуя свою победу. Она до сих пор временами вела себя как ребенок. Годы не меняли не только ее облик, но и ее саму. В отличие от меня… Мне казалось, я изменился. Прошло столько лет, что мне приходилось возвращаться в эти стены, чтобы напомнить себе. Напомнить, кем я был и кем должен был остаться, несмотря на прошедший век и те столетия, что минут после.

Дева Льда вернула на нос очки.

– Идем.

– Соманн остался один?

Она кивнула, и стук ее каблуков зазвучал по каменной лестнице, ведущей вверх. Йенни, преодолев несколько ступенек, остановилась, глядя на меня снизу вверх. Однажды, несколько десятилетий назад, Дева сказала, что только меня она готова ждать. Главное, чтобы ожидание не продлилось долго, ведь для нее это мука.

Но в то же время Йенни привыкла, что в такие дни я задумчив. Вспоминаю о былом, храню в памяти людей, которые уже давно обратились прахом.

Вскоре мы вошли в один из залов, здесь напротив высоких окон венского дворца Бельведер висело три картины, им выделили целую стену, несмотря на то, что истинное имя художника затерялось в истории. Во время войны полотна пропали, пока один коллекционер не отыскал их и не подарил музею. За эту помощь я до сих пор ему благодарен.

Напротив картин стоял высокий стройный мужчина – в отличие от Йенни, он умело скрывал свой истинный облик от людей, его магия была гибче.

– Ну наконец-то, дорогие мои. Я думал, вы не дойдете, – словно акцентируя внимание на каждом слове, выразительно проговорил Сеятель. На его шее поверх свитера был повязан легкий зеленый шарф с принтом в виде бегущих собачек. Этот предмет гардероба был еще не самым абсурдным из всего того, что я видел на нем.

Йенни покачала головой, складывая руки на груди. Одна из девушек поблизости уставилась на нее, разглядывая. Взор незнакомки изучил Деву с головы до ног, видимо, прикидывая, от какого бренда одежда, и пытаясь найти изъян в ее облике, чтобы не испытывать зависти к ее красоте. Но стоило Йенни повернуться к ней, как посетительница сбежала в другой зал.

Время окончательно переменилось, и теперь, чтобы быть незаметным, лучше оставаться на виду. Слишком большой скачок совершила в своем развитии цивилизация за последний век. Никто из богов не ожидал, что мир людей настолько шагнет вперед. За исключением тех, кто способен видеть будущее, но эта способность была крайне редкой и почти не поддавалась контролю.

Мы с Йенни остановились рядом с Сеятелем, божеством сна. Его способности, в отличие от моей собственной силы требующие определенной искусности и ума, со временем стали меня восхищать. Мои же… Я способен нести лишь одно – смерть. Людям, духам и… богам.

Мы остались в зале втроем, смотря на написанные когда-то мною картины.

Зима, метель и тьма…

Дева, снег и дитя…

И последняя…

Она дарила тепло и свет. Герда в своем садике, в окружении цветов, такая, какой я ее запомнил в день, когда она вошла в мою человеческую жизнь, придав ей красок.

Прошло некоторое время, Йенни с Сеятелем успели прогуляться в другие залы и вернулись со стаканчиками кофе в руках. Я укоризненно нахмурился, даже не удивляясь тому, где они достали напиток, которому в галерее было не место. Впрочем, как и любым другим.

– Да неужели? – фыркнула Йенни.

– То-то и оно, – отвечал ей Сеятель. – Ты уже все? – обратился он ко мне.

– Да. – Я отвернулся от полотен, пряча руки в карманах насыщенно-синих джинсов. Пора было уводить эту парочку. Когда им становилось скучно, они вместе начинали творить какую-то ерунду.

Йенни протянула мне свой кофе, я отказался. Она фыркнула, закатив глаза за очками, – я знал ее уже так долго, что досконально изучил повадки и привычки.

– И куда мы теперь, дорогие мои? – Сеятель, широко улыбаясь, закинул руки на наши с Йенни плечи.

Дева Льда задумалась, открывая крышку и высыпая в остывший напиток пакетик сахара. Соманн считал холодный кофе гадостью, вот только у Йенни выбора не оставалось – тепло и жар противоречили ее природе. Похожая проблема существовала и у меня из-за принадлежности к силе зимы, но все же я не нес в себе мороз и лед, они не являлись сутью моей магии, поэтому ограничений я встречал меньше.

– Может, в Россию? – вдруг предложила Йенни.

– Хм-м, – протянул Сеятель. – А почему бы и нет? У меня, кстати, есть знакомый из местных…

– Кто? – спросил Кай.

– Да так, один полубожок.

Йенни скривила губы, с подозрением глянув на него.

– Если из-за тебя мы вляпаемся…

Сеятель принялся рьяно доказывать, что врагов у него в тех местах нет. Но Йенни его заверения не впечатлили. Когда мы спустились по лестнице, перепалка все продолжалась и не угасла, даже когда стены галереи Бельведер остались позади. Эти двое шагали дальше, не заметив, когда я остановился, обернувшись к дворцу. Запоминая его стены и воскрешая в памяти свои картины с Гердой на одной из них, я точно знал, что вскоре вернусь, чтобы вновь увидеть полотна, вспомнить свое прошлое и то, кем я был рожден.