Глава 16

Знаете, фразу «бойтесь своих желаний» придумали для таких, как я. Чувствую себя вратарем, словившим шайбу не в руки, а в лоб. Вроде бы победа, но от нее не радостно, а больно.

Вспоминая прошедшую ночь, могу только удивляться себе и разрушительной силе эмоций.

Впервые задаюсь вопросом, как Гладышеву удается управлять ими. Где этому учат? Да и возможно ли научиться? Почему в нужный момент разум просто вырубается, и начинаешь творить какую-то хрень? Что это за гребанная магия? Будто раздвоение личности. Наверное, поэтому эмоциональные люди более подвержены сумасшествию, они слишком часто дают волю своему второму «я», с которым нормальные люди практически не знакомы.

Я вот раньше думала, что Олег выбрал самый легкий путь, отгораживаясь от всего, но сейчас понимаю, что ни фига подобного! Пойди и попробуй, отгородись, когда тебя на части рвет. Да и ладно бы отгородиться, так у меня даже мысли такой не возникает, что надо малость притормозить.

О чем я вообще думала, когда ответила на поцелуй Макса? Кажется, о том, что губы у Гладышева жестче и мне это больше по вкусу. Точнее они – единственные в моем вкусе, как и все, что связано с ним. И я убеждалась в этом с каждым прикосновением Пластинина, ибо он был чужим. Все не то: руки слишком торопливые, голос слишком хриплый, запах слишком резкий. Все слишком, через край. И я захлебывалась, а не горела. Тонула в столь странных, противоречивых ощущениях. С одной стороны в этих чужих объятиях корчилась в агонии и умирала любящая женщина, а с другой-в них же воскресла просто женщина, которая рождена для того, чтобы ее боготворили, желали, ею дорожили, а не приравнивали к вещи, которую берут по определенным дням, а после-забрасывают на полку, занятые более важными делами. У каждой из нас, даже самой заурядной, любовь несовместима с унижением, потому что она так же, как и все в этом мире, честолюбива. Все мы ждем отдачи. Нет таких, которые не хотят ничего взамен, ибо слишком многое, если не все женщина кладет на алтарь безответной любви, опустошая себя . А эту пустоту жизненно необходимо заполнять.

И мы заполняем. Кто чем; кто работой, кто кошками/собаками/цветами, кто детьми, а кто и другими мужчинами.

К несчастью, я, как оказалось, из последних. Вот только пустота в моей душе не заполнилась, напротив - стала зиять еще больше.

А послевкусие …Противно, мерзко и больно. Ибо я, прежде всего, причинила боль себе. Себя предала, оскверняя сравнением, зная, что сердце мое лишь для одного - единственного мужчины бьется, а тело принадлежит только ему, как и все помыслы.

Но я ведь законченная дура, до последнего надеялась, что не все так запущено. А потому против самой себя ради фейкового триумфа, чтобы в оконцовке признать, ничье, абсолютно ничье внимание не заменит внимания того, кого жаждешь всеми клеточками своего нутра.

Вот только в моем случае, лучше бы этого самого внимания не было. Лучше бы Гладышев не приезжал, лучше бы не делал шаг навстречу, ибо этим шагом растоптал меня, показав, что я не достойна его любви и внимания, поскольку не оправдала доверия, оказавшись ветреной, поверхностной и инфантильной. Доказав, что его отношение ко мне оправданно, ибо большего я не заслуживаю.

И мне нечего возразить на это. Нечего! Только проклинать себя, эту чертову несвоевременность и сучку-Леру, которая обязательно заплатит за все дерьмо!

Нет, я не делаю ее козлом отпущения во всей этой ситуации, но и спускать на тормозах такую подлянку не стану. Эта тварь на всю жизнь запомнит, что не стоит совать свой нос в чужие дела!

Придется, конечно, задействовать Максона, хотя контактировать с живым напоминанием о своем промахе не очень хочется, но ради такого дела я готова пересилить себя и поиграть в небольшую игру, поскольку у Лерочки именно он - слабое место, и я собираюсь хорошенечко на него надавить!

Решив все для себя, первым делом наметила написать Пластинину и прозондировать почву. С этими мыслями вошла в квартиру на Мытной и застыла.

Я ожидала увидеть погром и руины, но меня встретила абсолютно читая, без единого намека на вчерашнюю истерику, квартира. И душа заныла, заболела от осознания того, что Олег был здесь, приезжал. Ко мне приезжал. И не потому, что Гельмс позвонила, а потому что хотел. Видеть меня хотел рядом с собой в эту ночь. Только меня. И увидел…в объятиях другого мужика.

Меня начинает тошнить. И слава богу! Пусть лучше рвёт, пусть вчерашний алкоголь течет по венам, отравляя кровь, чем эта пульсирующая боль, вытекающая из-под ресниц. Вот только не выплакать ее никак, в душе бесконечный источник.

Не знаю, сколько я сидела в прихожей, оплакивая то, что могло бы быть, если бы я осталась дома. Но в какой-то момент понимаю, что если продолжу все эти «если бы» да « кабы», просто сойду с ума. Что толку травить душу? Теперь надо подумать о дальнейшем, хотя тоже - какой смысл об этом размышлять?! Все равно от меня ничего не зависит. Решать Гладышеву. И то, что он сейчас находится в процессе вынесения вердикта нашим отношениям, даже не сомневаюсь. Но я все же питаю надежду, что мне дадут еще один шанс. В конце -концов, ведь он тоже ко мне что-то чувствует, иначе не приехал бы. Ведь так? Что-то мне подсказывает, что и такое вполне реально.

Да, мой оптимизм можно уничтожить только вместе со мной. И, пожалуй, именно благодаря этой черте своего характера я все еще надеюсь и верю, что однажды растает мой Зануда, скажет такое долгожданное «люблю». Другой вопрос - во благо ли этот оптимизм или во вред? Нет у меня ответа. Опять же - одна слепая вера в лучшее будущее.

Да и как жить, если не верить, не надеяться?

Закрываю глаза, вымотанная до невозможности бесконечными переживаниями. У ног ластится Малыш. Только сейчас обращаю внимание на свой подарок, и невольно начинаю улыбаться, вспоминая сегодняшнее утро. Эти воспоминания ободряют.

Беру на руки мохнатое чудо и прижимаю к груди. Котенок отвечает мне довольным мурлыканьем, вызывая слезы, поскольку в голове проскакивает мысль; если бы с Гладышевым было так же просто…. Но с Занудой разве может быть просто? Нет. И я люблю его такого забубененного. Очень люблю. И буду любить еще сильнее! Только бы позволил….

Опять в душе поднимается волна тревоги, какое-то сосущее ощущение не дает даже вздохнуть.

Господи, как я переживу эти дни без него? Как я вообще смогу без него? Как?

Не представляю, что будет, если он уйдет. И от этой зависимости становится по-настоящему страшно. До чего я дошла? Что со мной стало? Кто я вообще?

Разве можно так любить?! Это же сумасшествие какое-то. Дикое, неуправляемое, разрушительное. Мне с этим не справится. Слишком глубоко во мне этот мужчина, не достать, он как раковая опухоль последней стадии – от него не избавится, не излечится, с ним только умирать в мучительной, адской агонии.

Погруженная в очередную фантасмагоричную муть, даже не замечаю, что выкурила уже несколько сигарет. Смотрю невидящим взглядом на горстку пепла и размазываю его по юбке, покачиваясь из стороны в сторону в кудрявых волнах сигаретного дыма, шепча, как мантру;

-Все будет хорошо, у нас обязательно все будет хорошо!

Понимаю, что мне срочно нужно отвлечься, иначе чокнусь. Кое-как поднимаю себя и иду в душ. Через полчаса самочувствие на порядок лучше, и на сердце спокойнее. Хотя под кожей все равно зудит. Решаю направить эту негативную энергию на того, кто очень даже заслужил. Открываю ноутбук и захожу в «вконтакте». Вообще я не очень социально-ориентированный человек, поэтому долгое время страничка у меня была удалена. Восстановила я ее неделю назад, и теперь это оказалось, как нельзя кстати. В друзьях куча заявок, я бегло просматриваю. И как по заказу - « Максим Пластинин хочет добавить вас в друзья».

После прочтения этого уведомления становится волнительно. Стоит ли играть с огнем? Этот парень далеко не простачок. Впрочем, чем мне это может грозить? Попытка не пытка. Но оставить выходку Гельмс без ответа не могу.

Эта сука хотела войны? Она ее получит! - злорадно обещаю и уже без колебаний принимаю заявку в друзья от Пластинина. Смотрю на аватар и не по себе. Даже с фотки этот парень заставляет почувствовать себя голой. До чего все же сумасшедшая энергетика, бешеная. Такая дикая красота завораживает, вопит о смертельной опасности. Но меня не цепляет, точнее, цепляет, только чисто, как эстета. Не сомневаюсь, что этот мальчик сжирает девочек на завтрак живьем, а потом выплевывает остатки в мусорку. Но меня не сожрешь, скорее отравишься. Поскольку я полностью пропитана ядом любви к Гладышеву. Так что можно смело проигнорировать все эти тревожные сигналы. Что я и делаю, отправляя сообщение с текстом:

” Что, совесть заела? Решил извиниться за свою наглость?”

“Ни за что! Ты ведь была не против” - приходит сразу же ответ, вызывающий у меня стыд и очередной приступ самобичеваний.

Куда же я лезу? Но тут же отмахиваюсь от этой мысли. Пора учится использовать мужскую симпатию в своих целях. Этот красавчик поможет мне устроить Гельмс райскую жизнь в универе, иначе я – не я!

С таким решительным настроем написала следующее сообщение, игнорируя его последнюю реплику;

« Что тогда ты хочешь?»

«О, много чего…»- приходит многозначительный ответ, который я в принципе и ждала. Ухмыльнувшись, пишу, прекрасно зная, что несколько рискую, но мне важно понять, насколько он «на крючке» и насколько беспринципен;

« Не смущает мой аватар?»

«А должен?» - провокационно спрашивает Макс. Поскольку фото с Олегом у нас недвусмысленное, я отсылаю лишь смайл, считая пояснения излишними.

« О, пардон, думал, твой отец» - приходит издевательский ответ.

«Видимо, думать – это определенно не по твоей части!»- раздраженно печатаю, начиная закипать. Нахальство этого парня не знает границ, и меня это совсем не впечатляет. Мне больше по душе сдержанность в мужчине, как –то солиднее выглядит.

« По моей кое-что поинтереснее)))» - парирует он многозначительно.

«Неужели?!» - закатываю глаза, начиная откровенно скучать. Он словно почувствовав это, переходит в наступление;

« Давай, встретимся»

« Зачем?»

« Поболтаем»

«А сейчас мы чем занимаемся?» -насмешливо интересуюсь.

«Играем в кошки мышки»- очередной прямолинейный ответ веселит и несколько смущает. Похоже, мы с этим парнем два сапога. Что же, Максик, начинаем игру ” Твоё да против моего нет!”. Посмотрим, как далеко ты готов будешь зайти, чтобы выиграть. Готовься Лерочка, скоро ты узнаешь, как ставить палки в колеса Яне Токаревой!

« И кто же мышка в этой игре?» - пишу просто, чтобы заполнить паузу и поддержать разговор, хотя вообще пора сворачивать лавочку. На сегодня достаточно, да и следует обдумать, как подвести Пластинина к тому, что мне нужно без особых затрат своего времени и сил.

«По-моему, все очевидно»- самоуверенно заявляет Макс, отчего у меня вырывается смешок. Ну-ну, мальчик, мечтай!

Ловлю себя на мысли, что получаю удовольствие от всего этого. Оказывается, приятно, когда ты - хозяин положения. Но не успеваю насладиться этим, тут же приходит понимание, что в отношениях с Гладышевым я подобно Максу рисую себе реальность, которой нет, а Олег в это время наверняка так же, как и я сейчас - снисходительно посмеивается.

Сразу же вся спесь сходит на «нет», « роковая женщина» поникнув, уходит в спячку, в которой все это время и была.

«Куда пропала?»- отрывает от невеселых мыслей Макс.

« Мне пора»- коротко отвечаю, не в силах продолжать этот разговор.

« Испугалась?» -насмешливо интересуется он.

« Не вижу поводов»- пафосно парирую.

« Будет!» - обещает он.

« Удачи!»- ставлю точку в нашей странной беседе.

Как-то это все двусмысленно, на грани искушения. В том плане, что тешит самолюбие, пьянит. Говорят, что можно соблазнить того, у которого есть жена/муж, любовница/любовник, но нельзя соблазнить того, у кого есть любимый человек. Это звучит, конечно, красиво и до недавнего времени я бы так же утверждала.

Но дело в том, что как я уже говорила, любовь так или иначе требует отдачи. И когда тебя, твое самолюбие держат на голодном пайке, то любая «пища» будет в радость и вскружит немного голову. Вот и мне кружит голову внимание Максима, его увлеченность мной. Это не значит, что моя любовь не достаточно сильна к Олегу, просто мне тоже хочется быть любимой, хотя бы мельком почувствовать, что я не пыль под чьими-то ботинками, а звезда, до которой невозможно дотянуться.

Я знаю, что противоречу сама себе, знаю, что непоследовательна. Мне и самой странно и многое непонятно. Одно могу сказать, любовь оказалась гораздо сложнее, чем я себе рисовала. Точнее борьба за нее. Все эти фразы типа любовь – боль и прочее, они не точны. Не любовь – боль. Боль-это, когда она схлестнулась с самолюбием, и тебя рвет на части. Кто-то, возможно, скажет, что в любви нет места самолюбию, но как по мне, это идеалистические представления, которые на практики возможны исключительно в монашеской среде, а не между мужчиной и женщиной. Поэтому мое мнение таково - все проблемы именно из-за внутреннего дисбаланса любви к кому-то и к себе!

За этими мыслями не сразу замечаю, что мне пришло очередное уведомление о заявке в друзья. Когда же открываю страничку с новыми друзьями, то забываю, как дышать, увидев просьбу от тети Кати.

* * *

Руки начинают дрожать, а внутри все стягивает будто жгутом от волнения и безотчетного страха. Накатывает сумасшедшая паника, хочется сорваться и бежать без оглядки. Кошмарное ощущение, которое невозможно описать. Чувствую стыд, вину и в тоже время обиду. Несколько долгих минут я сидела и не могла ничего для себя решить. С одной стороны – когда-то настал бы этот момент, с другой-а почему именно сейчас? Где они были раньше? Да за это время со мной могло произойти все, что угодно! А они вдруг только сейчас очнулись. Хотя опять же, как бы они и где меня искали? Но почему-то я уверенна, что тетя Катя, если бы захотела из-под земли достала.

Вновь накатывает обида и, тем не менее, принимаю заявку и жду ответных действий. Диафрагму сводит судорогой, начинает тошнить, когда вижу, что появилось первое сообщение. Делаю судорожный вдох и открываю «диалог» с тетей Катей.

«Что с тобой творится? Кем ты себя возомнила? По-твоему, нормально так себя вести?» - обрушился на меня шквал возмущения, словно не было этих месяцев молчания, и мы вернулись на исходную позицию. У меня вырывается истеричный смешок. Перечитываю раз за разом и не могу поверить.

Зачем она вообще написала? Возникает дикое желание кинуть ее в черный список и не парить себе мозги. Но поскольку, к несчастью, я не такая дрянь, какой меня считают, чувствую себя обязанной ответить.

«По-моему, мы этот этап уже прошли. Если тебе больше нечего мне сказать, то лучше не трать время!» -печатаю и стираю, печатаю и стираю. Не могу решиться отправить сообщение в подобном тоне. Как бы там не было, но все же это тетя Катя. Но Малыш решает за меня эту проблему, запрыгнув ко мне на колени, из-за чего я невольно нажимаю на кнопку «отправить» и с ужасом смотрю на дело своих рук. Сердце отчаянно колотится, пока тетя Катя набирает ответ.

« Не ожидала от тебя такого. Да, мы были не правы, вспылили. Но то, как ты ведешь себя сейчас - это не обида, это я не знаю…Какая может быть обида, когда мать в таком состоянии? И как вообще совести хватило, билеты эти прислать, словно кость собаке? Как не стыдно тебе Янка?!» - это сообщение выбивает у меня почву из-под ног. Словно обухом, но не по голове, а по сердцу. С размаха в незаживающую рану. Опять накатывает чувство вины, слезы подступают к глазам, но что-то не дает покоя. Вчитываюсь в сообщение, и ни черта не могу понять. Какие билеты? И что с мамой?

От последнего мысленного вопроса холодок пробегает по спине. Тяжело сглатываю и дрожащими пальцами печатаю ответ.

« Я не присылала никакие билеты-это во-первых! А во-вторых, что с мамой?»

«Ой, не прикидывайся, ради бога!»- приходит мгновенно, вызывая раздражение.

« Мы так и будем пререкаться или ты объяснишь, что происходит?»- спрашиваю, как у неразумного ребенка. В эту минуту понимаю, что как раньше уже никогда не будет, и еще, что мне совершенно не нравится тетя Катя. Не понимаю я ее. Вроде взрослая женщина, а ведет себя хуже меня. Пора бы уже за эти месяцы успокоится и обдумать дальнейшую тактику поведения. Уверена, они с мамой не раз обсуждали сложившуюся ситуацию и свои дальнейшие шаги в отношение меня. Если же у них нет намерения помириться, то к чему эти наезды?

«Вижу, ты в себя поверила. Как разговаривать-то научилась..»- язвительный тон окончательно выводит меня из себя.

« Представь себе! Поэтому либо мы ведем конструктивный диалог, либо я отключаюсь. Выслушивать всякое дерьмо, увольте! Что ты хотела?»

Честно, я сама от себя офигеваю. Не знаю, откуда во мне столько смелости. Хотя и не смелость это вовсе. Просто я уже давно выросла. И вообще надоело, что все считают, будто можно ко мне относиться снисходительно. Нет уж, хватит. Не позволю больше об себя ноги вытирать, тиранства Гладышева за глаза.

Видимо, тетя Катя тоже что-то такое сообразила, и следующий ответ был по делу.

«А как она может быть после сложнейшей операции? Реабилитацию проходит.»

И вот тут я застыла. Смотрела на буквы, но они не складывались в слова, точнее складывались, но смысл ускользал. Сердце отчаянно заколотилось, заныло. Я читала раз десять и не могла поверить. А потом просто схватила телефон, набрала номер тети Кати, и как только она ответила, без предисловий, срывающимся голосом, боясь ответа, прохрипела;

- Что случилось?

-Ой, брось ты!- фыркнула крестная.

-Да, хватит уже! Что, бл*дь, там произошло?- вскричала я, не в силах больше сдерживаться. На несколько минут воцарилась гробовая тишина.

-Я же Леру просила передать тебе новости, поскольку нам с бабушкой было не до поисков. У матери такое состояние, что не знали, в какие двери ломится. Сама понимаешь, что такое компрессионный перелом позвоночника. Подружка твоя сказала, что все передала. Я думала, ты сразу откликнешься. Но когда этого не произошло…. Честно, не знала, что думать, шок натуральный. – объяснила тетя Катя, тяжело вздыхая.

А у меня в это мгновение как раз –таки случился этот самый натуральный шок. Я пока еще ничего не поняла, кроме того, что Гельмс-конченная мразь, и ей не просто нужно отомстить, ее надо уничтожить, причем так, чтобы и мокрого места не осталось!

Вот что я ей такого сделала, чтобы спровоцировать в ней подобную злость? Воистину, зависть — один из наиболее действенных элементов ненависти. Но ничего-ничего, дождешься ты у меня, сучка!- пообещала я про себя, делая жирную пометку на будущее. Одно дело, когда она позвонила Гладышеву, как бы тут я сама виновата, но вот ЭТО! Это вообще за гранью человеческого! Как можно не сказать, что мама получила столь серьезную травму? Да как бы не складывались отношения, а вот такое у меня в голове не укладывается.

У меня вообще от этих новостей мысли все спутались. Одна только набатом-мама в тяжелом состояние. Господи, а я ни сном, ни духом! Убью эту тварь Гельмс, УБЬЮ!

- Никто мне ничего не передавал, иначе бы я приехала сразу. Как мама, когда это все произошло? - спрашиваю между тем. Крестная никак не реагирует на мое заявление о Гельмс и коротко пересказывает события двухмесячной давности.

Сразу по возвращению из Москвы, мама на одном из занятий неудачно прыгнула, а поскольку уже до этого имела проблемы с позвоночником, то закончился ее прыжок печально. Далее кое-как взяли кредит, и последовала операция, а после шестьдесят долгих дней восстановления. Сейчас же мама была на реабилитации в одном из наших санаториев. Не самое лучшее место, но возможности иного не позволяли. И вот этот факт подхлестнул меня. Понимаю, что больше не могу сидеть на месте, что нужно действовать.

-Я поеду к ним, - решительно сообщаю тете Кате.

-Поезжай. Только учти, бабушка настроена не самым дружелюбным образом. А уж после этого звонка от твоего посредника и вовсе обижена до глубины души, - предупреждает меня крестная.

-Какого звонка?- вспоминаю об этой смущающей меня детали.

-Такого! Бабушке позвонили, сказали, что вот билеты на такое-то число в Москву, дескать, барыня Яна Юрьевна видеть желает, извольте явиться по такому-то адресу,– съязвила тетя Катя, но мне было все равно на ее тон. Я пыталась сообразить, что это значит. И выводы были ошеломляющие, в которые верить боязно. Но иного объяснения не было и быть не могло. Это все Олег! Понимание того, что он озаботился данным вопросом, окончательно добило мою выдержку. Слезы, крупные такие, горючие потекли по щекам, а внутри тепло разлилось, защемило так, что дыхания перехватило.

И я начала реветь взахлеб с одной стороны от страха и беспокойства за маму, с другой от безотчетной радости. Ибо этот Гладышевский поступок он весь мой мир с головы на ноги перевернул. И загорелся во мне ни какой-то там лучик надежды. Нет. Во мне заполыхал ее пожарище, а в голове уже оформилась мысль, что я для Олеженьки не просто по средам и пятницам для здоровья и развлечения. Я для него что-то большее, намного большее. Ради ночной бабочки разве станут так заморачиваться и напрягаться? Станут решать ее проблемы? Ночная бабочка она для развлечения, у нее априори проблем быть не может, ровно как и чувств и желаний. И подарки таким, как я выбирают с учетом того, насколько «наработала» и щедрости дарящего. Но Гладышев нет: все, что девочка Яночка дед Морозу заказывала, выполнил. Ничего не забыл, не упустил: ни проблемы, ни мечты, ни желания. А Яночка…

Дура-дурой!

Вновь накатывает горечь и стыд. Господи, какая же я идиотка! Ведь я же, можно сказать, почти покорила «Эверест». А теперь что? Неужели все испортила? Нет, нет, нет!!! Не может жизнь быть такой сукой! Олег поймет. Я все объясню, все исправлю, мы начнем сначала и уж тогда…Тогда я не отступлю!

Ну, а пока, пока к маме! У нее вымаливать прощение за то, что такая вот я у нее дура!

-Ян, ты где?- врывается в мои невеселые мысли голос тети Кати.

-Здесь,- отзываюсь, все еще находясь далеко.

-Как ты вообще?- тихий такой вопрос, осторожный, а у меня горло вновь перехватывает и глаза нестерпимо жжет.

-Хорошо,- бросаю на автомате. Да и что еще могу сказать? Гордость иного ответа не позволит. Сама ушла и возвращаться пока не собираюсь, следовательно, и жаловаться не имею права.

-Уверена? – ни на йоту не верит тетя Катя. Так и хочется хмыкнуть, ибо ни в чем я не уверена. С Гладышевым разве можно? Да и потом – сравнивать не с чем. Бывает дико хорошо, а бывает и дико плохо. Короче говоря, стабильности нет. А стабильность - это синоним счастья для женщины. Поэтому уверенно могу сказать лишь то, что несчастливая я. А хорошо…Хорошо бывает.

-Угу, - все, что могу выдавить из себя.

-Ян…-начинает тетя Катя, подбирая слова. Видимо, правильно расценив мое это нелепое «угу». Надо было, конечно, выдать что-нибудь жизнерадостное, но откуда же этой радости взяться, когда такие новости, когда все так неопределенно во всех отношениях? Нет у меня сил претворятся.

– Ты, прости меня, Янка!- вдруг произносит тетя Катя. Этого я ожидала меньше всего. И вот я вам там ранее говорила, что не нравится мне тетя Катя. Признаю, погорячилась. В это мгновение, словно по мановению палочки, лед тает. Крестная больше не кажется чужой. Это вновь моя волшебница, фея, которую я с таким нетерпением и трепетом ждала каждый раз в гости на Новый год, которая дарила мне самые желанные подарки, всегда поддерживала и была моей заговорщицей. И я вновь плачу. А может, и не прекращала этого делать. Возможно, вас удивит моя очередная непоследовательность. Но такой я человек – отходчивый. Могу ни с чего вспылить, и так же быстро отхожу, стоит только доброе слово сказать.

Вот и сейчас отходила, оттаивала, а потому совершенно искренни сказала:

-Я уже не в обиде.

- А я и не сомневалась. Ты у нас девчонка незлопамятная. Это мы две дуры. Но не со зла, Януль, не со зла. Натерпелись разного, насмотрелись, а потому только уберечь хотели. Как лучше думали, а получилось, как всегда. – невесело подвела итог крестная, я же не могла ничего сказать, продолжая реветь.

-Ну, не реви там мне!- строго произнесла тетя Катя и сама всхлипнула, отчего мы обе засмеялись, и на душе стало спокойно. Захотелось упасть в объятия крестной, выплакать все, что наболело, почувствовать себя маленькой девочкой. Ибо я так устала быть взрослой, точнее казаться таковой. Устала от бесконечных ошибок, боли, обид и непонимания. Я просто устала. Хочу, как в детстве, чтобы за меня принимали решения, ибо мои все фатальны и глупы.

Немного успокоившись, решаюсь задать вопрос, который мучает меня вот уже несколько месяцев. Поскольку то, что тетя Катя признала свою вину, совсем не означает, что мама разделяет ее мнение. Она у меня очень суровый человек, и необходимо быть готовой к встрече с ней.

- А мама что говорит? – спрашиваю, а сама боюсь услышать ответ, потому как тетя Катя некоторое время молчит, явно раздумывая, как бы деликатнее преподнести новости, но, так и не придумав ничего, сказала, как есть.

-Ой, ничего она, Янка не говорит, насколько мне известно. Ты же знаешь, мать все в себе держит. Но как же ей не переживать, ты же ее кровиночка, ты ее сердце?! А без сердца разве жить можно? Поэтому поезжай, надо вам поговорить, а то не дело это совсем. Да и ничего криминального ты не совершила. Это уж мы раздули из мухи слона, а должны были найти подход, направить! Думаю, Ирка себя уже сожрала от понимания, что накосячили мы знатно.

-А разве вы с ней не говорили на эту тему? – удивилась я.

-Нет, Януль, не говорили. И уже ни о чем не говорим. Мать на меня зла. Обвинила, что если бы не моя дурость, то ты бы дома спокойненько занималась, и все бы было хорошо. Права она, конечно. Надо было тебя домой отправить, а не заниматься самодеятельностью. – с горечью призналась тетя Катя.

-Никто не знает, как бы оно было. Думаю, есть в жизни судьбоносные моменты, и их, как не старайся, не избежать, - задумчиво произнесла я, поскольку считаю, что моя встреча с Гладышевым – не иначе, как судьба. Наши с ним миры должны существовать параллельно, и никогда не пересекаться. Не подходим мы друг другу ни по статусу, ни по возрасту, ни по интересам. Вообще никак мы друг другу не подходим, но, тем не менее, тянет с яростной, непреодолимой силой с самой первой встречи, с первого взгляда. Определенно, это какая-то кармическая связь. Кто-то свыше зачем-то свел нас. И мне хочется верить, что не для горьких уроков жизни.

-Уверенна, что встреча с этим твоим – судьбоносный момент, а не вселенская ошибка?- спросила тетя Катя, поняв, о чем я думаю.

- А разве в этом можно быть уверенной?

-Думаю, это ощущается какими-то шестым чувством. –заметила крестная, как бы невзначай, а потом уже серьезно добавила,- Ну, хоть нормальный мужик?

-Сложный, - ответила я со смешком.

-Ну, возраст у него такой…сложный. Терпи казак! – хмыкнула тетя Катя.

-Я буду собираться, возможно, успею еще сегодня на рейс.

-Ну, давай, привет там всем!

Только закончив разговор, я в полной мере осознала, что произошло с мамой. Меня вновь захлестнули эмоции, и я уже не могла усидеть на месте. Кинув в сумку необходимые вещи, помчалась в аэропорт, по дороге заехала к тете Кате, так как в последний момент вспомнила про Малыша.

Мы с крестной договорились встретиться после моего возвращения. Она попыталась дозвониться бабушке, но абонент был недоступен, поэтому полетела я на свой страх и риск, хотя тетя Катя пообещала, что будет звонить в течение дня.

В Рубцовск я приехала уже поздним вечером, почти ночью. Состояние у меня было кошмарное, хотя ничего удивительного, после бурной ночи, эмоциональных встрясок и девяти часов в пути на иголках.

Но на этом мои приключения не закончились, а только начались. Будучи уставшей до чертиков, и погруженной в свои невеселые мысли о маме и бабушке, я совсем забыла, что нахожусь на вокзале и, что надо быть бдительной.

Но какая уж тут бдительность? Это же Яночка – профи по собиранию на пятую точку всякой хрени.

Но очередную «хрень», я обнаружила только после визита к бабушке.

До дома я решила прогуляться пешком, захотелось вдруг, несмотря на усталость, пройтись по родным улочкам, немного поностальгировать. Странно, вроде бы ничего не изменилось-те же убогие домишки, но ощущается все иначе. Наверное, потому что меняешься ты сам.

Раньше я эту серость не замечала, а теперь, все кажется таким незначительным, задавленным бедностью. И это открытие как-то потрясло даже. Действительно, все в жизни познается в сравнение. И порой, лучше не сравнивать, оставаться в неведение, чтобы горько не разочаровываться.

Не то, чтобы я испытывала какое-то разочарование, просто раньше мне казалось, что нормальный у нас вполне себе город, а сейчас даже не знаю, как его охарактеризовать, но нормами тут точно никакими не пахнет.

Размышляя о такой вот дребедени, я подошла к своему дому. Долго не могла решиться войти, но втянув побольше воздуха, как перед прыжком, сделала первый шаг, затем второй и, не давая себе возможности передумать, нажала на кнопку звонка.

Бабушкины шаркающие шаги были слышны еще издалека, и от каждого у меня замирало сердце, проваливалось куда-то от волнения и страха. Поэтому когда дверь, наконец-то, открылась, я уже ели стояла на ногах. Но бабушкин вид привел в чувство моментально. Она очень сильно похудела, черты лица заострились, морщин стало больше. Если судить по ней, то казалось, что с моего отъезда прошло не больше полугода, а лет двадцать, как минимум.

Шокированная, я не могла произнести ни слова, впитывала в себя ее образ, и щемило в груди. Как же подкосили бабушку, свалившиеся на нашу семью, неурядицы.

-Здравствуй!- прочистив горло, тихо произнесла я. Бабушка на мое приветствие никак не отреагировала, продолжая смотреть, как на врага народа.

-Ты не впустишь меня в дом?- спрашиваю осторожно, но ответ поражает до глубины души.

-С какой стати?

-Потому что это и мой дом, - мягко заметила я.

-Надо же! Как это ты вспомнила? – подбоченившись, язвительно бросила бабушка.

-Я и не забывала, - совсем тихо, потому что крыть свое двухмесячное молчание мне нечем.

-А где же тебя черти-то носили?

На это мне ответить нечего. Да, не звонила. Да, виновата. Но и вы, простите, не особо себя утруждали. Вслух я этого, конечно, не сказала. И без того атмосфера напряженная, но бабушка мой взгляд расценила по-своему и понеслась душа в рай.

-Что, стыдно? И правильно! Мало того, что врала безбожно, так еще и устроила не бог весть, что! Мать в могилу чуть не загнала, а теперь явилась королевишна, в шубе соболиной. А что мать на лечение ели как кредит взяла, так это разве тебя волнует. Плевать ты на все хотела. Главное, что тебе хорошо. Кто выгоден, к тому и ластишься. А что всю жизнь на тебя мать горбатилась, все тебе отдала, ВСЕ-это ты забыла, стоило чуток тебя против шерстки погладить! Сволочь ты, больше никто! –сплюнула бабушка.

Я же сверлила пол, затуманенным слезами, взглядом, не в силах поднять глаза. В этих словах не было ни грамма правды, но все равно больно и обидно. Так это несправедливо, так унизительно! Неужели я действительно заслужила все это?

-И не надо тут передо мной крокодильи слезы лить! Откуда приехала, туда и шуруй!

-Я пошурую, не волнуйся!- огрызнулась я сквозь слезы, - Ты только скажи, где мама проходит реабилитацию, и счет свой напиши, деньги перечислю.

-Пошла вон отсюда! Благодетельница тоже выискалась! И к матери не смей соваться, только успокоилась она бедная. Ей сейчас покой нужен, а не на тебя - срамоту, смотреть. И деньги свои запихай в то место, которым их заработала! - прокричала бабушка, отталкивая меня от двери, собираясь ее захлопнуть, но во мне откуда-то взялись силы, и я не позволила это сделать. Вцепилась мертвой хваткой и закричала, надрывно, давясь слезами:

-Что ты несешь?! Кто я, по-твоему? Ты что, совсем?

-Подстилка – вот ты кто! И мразь последняя раз на какой-то хрен зажранный семью променяла. Убирайся отсюда, чтобы глаза тебя мои не видели! – прорычала бабушка и, толкнув меня, захлопнула дверь.

Я же заорала. Вот так на весь подъезд. Подскочила, заколотила руками по двери, разбивая костяшки, пинала ее, крича какие-то ругательства, пока не захлебнулась рыданиями. И словно по щелчку вся эта ярость улетучилась, осталась только опустошенность и бессилие. Сползаю по стене, утыкаюсь в колени и реву.

Не знаю, сколько я так сидела. Что-то во мне надломилось в очередной раз. Ощущаю себя так, словно я убитая бабочка, распятая на кусочке бархата. Красивая, но не способная противостоять хоть чему-то в этом мире. Каждый так и норовит поймать, и прикрываясь благими намерениями, оборвать крылья.

Встаю, голова кружится, как у пьяной, в висках стучит. Выхожу на улицу, бреду некоторое время по дороге, пытаясь, успокоится. Но не получается, сцена словно на «репите»- прокручивается раз за разом, травя душу. Вот ответьте мне, что я такого сделала? Дело во мне или родственники у меня ку-ку? Ладно, я согласна, встречаться с сорокалетним мужчиной – это не то, чего желают для своего ребенка. Но если уже так случилось, неужели стоит устраивать подобное представление? Чего ради? Чтобы я что-то поняла? Так и без них мне все предельно ясно. Но если люблю я его, если без него зашиваюсь, если он - биение моего сердца, что мне теперь сделать? Вырвать его к чертям что ли? А как жить-то тогда? Как жить мне без него, если он все, абсолютно все для меня?

Да и почему я должна это делать? Немаленькая уже, с какой стати они будут лезть ? Пусть идут к черту со своими претензиями! Единственное в чем я перед ними виновата, так это в обмане, насчет учебы. Все остальное - это мое право!

Злость приводит меня в чувство, да и мороз ощутимо дает о себе знать. Лезу в сумку, чтобы достать телефон. Нужно вызвать такси, заселиться в какую-нибудь гостиницу, завтра узнать у тети Кати, где мама, съездить к ней, а там уже попросить Олега о помощи. Впрочем, мое месячное содержание вполне способно покрыть расходы за санаторий. Понимание этого несколько смущает, и становится неловко. Но эти мысли быстро отходят на второй план, а точнее вовсе исчезают из головы, стоит мне заметить в сумке разрез сбоку и отсутствие телефона и кошелька со всеми деньгами, кредитками.

Замираю, непонимающе глядя в пустую сумку, хлопаю тупо ресницами, надеясь, что это обман зрения, а потом принимаюсь лихорадочно перебирать оставшиеся в сумке вещи. Ищу, как чокнутая, понимая, что ни черта не найду, но все равно продолжаю, пока мой нервоз не достигает апогея. Отбрасываю с психу проклятую сумку, едва ли не топая ногами от бессилия, а потом на меня нападает истеричный смех.

Боже, это только со мной может такое приключится! Вечная лохушка! Суки, чтоб вы там подавились, уроды гребанные!

Хочется орать от этого дурдома вселенских масштабов. Похоже, меня решили доконать окончательно. П*здец! Просто гигансткий, долбанный П*ЗДЕЦ!

Что теперь делать? К бабушке не пойду, я лучше реально некоторыми местами начну подрабатывать. К бывшим подругам – тоже не вариант. Остается только один человек –Гладышев. Впрочем, только он у меня и есть. И только его номер я знаю наизусть. Думать о том, что Олег не ответит на звонок или какой нагоняй меня ждет в случае, если ответит, не хочу. Сейчас главное-позвонить, иначе я просто утону в истерике. Оказаться на улице без денег и телефона в двенадцать часов ночи и тридцатиградусный мороз – это я вам скажу фееричный расклад. Но я стараюсь не поддаваться панике, подавляю в себе страх и дурные мысли, и отправляюсь на поиски телефона в места, где в двенадцать ночи могут быть люди.

Но найти людей, как оказалось, не самая большая проблема. Сложнее не получить отказ на просьбу о звонке. И даже моя соболиная шуба не спасала положение. У девяноста процентов людей в двадцать первом веке просто на просто «нет телефона», либо есть, но дадут они его на извращенных условиях – это касательно мужчин, хотя назвать их так можно с натяжкой. В общем, кругом одни уроды. Хотя я их понимаю, сама такой же была. Всегда опасалась, что обворуют. Но неужели по мне не видно, что на фиг мне их телефон не сдался. Я даже готова свою эту шубу променять на один-единственный звонок. Но, слава богу, нашелся добрый человек среди этой кучки равнодушных тварей. Набирая заветный номер, я едва ли не молилась, чтобы Гладышев ответил. И он, как и всегда, не подвел.

-Алло!- раздался раздраженный, заспанный голос моего любимого, и на меня нахлынуло такое облегчение, что я едва удержалась на ногах. Даже будучи за пару сотен километров, Гладышев казался всемогущим, и проблемы переставали быть проблемами, ибо я знала, он решит их в течение пары часов. И от этого все напряжение мое схлынуло, а самообладание, державшееся на голом адреналине, лопнуло, как мыльный пузырь, и перекрытые краники рвануло. Я начала реветь в трубку, не в силах подавить истерику и что-то сказать.

-Чайка?!- недоуменно воскликнул Олег, а потом голос в миг трансформировался из сонного в напряженный, угрожающий,- Где ты?

Но я начала реветь с еще большей силой, а потому лишь заикалась, пытаясь ответить на его вопрос.

-Что, мать твою, случилось? Куда ты опять врюхалась?- заорал он.

-Я…я…я,- глоток воздуха под нетерпеливое сопение в трубке,- Меня обокрали, все украли, все вещи.

-Жаль, что тебя в придачу не прихватили, - съязвил он, а потом с тяжелым вздохом добавил, - Где ты?

-В Рубцовске.- прорыдала я.

-И какого хера ты там, в Рубцовске, забыла? – процедил после небольшой паузы, во время которой, видимо, переваривал мой ответ.

-К маме поехала, она болеет, - я начала тараторить, быстро пересказывая все, начиная с тети Кати, заканчивая моим поиском телефона. Олег молчал даже, когда я закончила свой рассказ и продолжила реветь.

-Значит, так, успокойся и послушай меня!- произнес он таким тоном, что я сразу как-то внутренне подобралась и прекратила плакать. – Ты сейчас идешь на вокзал, проходишь в зал ожидания, садишься туда, где людно и ждешь, никуда не рыпаясь и не показывая, что ты в отчаянном положении. Ты меня поняла?

-Да.

-Что да?- рявкнул он.

-Поняла, не дура!- буркнула я.

- Если б ты дурой не была, сидела бы на жопе ровно,- бросил он раздраженно. Мне, конечно, хотелось возразить, но я была не в том положении, чтобы пререкаться. А он уже сворачивал разговор, - В общем, давай, иди, жди.

-Чего ждать-то?- все же огрызнулась я.

-Того! Узнаешь, как только, так сразу. Заодно и в терпение поупражняешься. Тебе полезно! Все, иди на вокзал, как дойдешь, набери откуда-нибудь. – отдал он распоряжение и отключился. Я же от пары минут разговора с ним закипела так, что даже в тридцатиградусный мороз стало душно. Вечно с ним так: придушить хочется ….в объятиях.

До вокзала я добралась без приключений. Правда, замерзла жутко. Сообщив об этом Олегу, устроилась в зале ожидания, и начала ждать, гадая, кто же меня из этой заварушки вытащит. Ждала кого угодно, но не того, что в семь часов утра в зал ожидания, словно тайфун, ворвется Гладышев собственной персоной. Я едва не завизжала от радости, увидев его, и сразу же бросилась к моему любимому Зануде. Меня даже не смущало то, что вид у него был, как у маньяка, жаждущего крови; брови нахмурены, челюсти сжатые, а взгляд того и гляди убьет.

Но мне на все стало наплевать, стоило только прижаться к его груди, вдохнуть родной запах. Я как наркоман мгновенно поплыла.

-Олеженька…-только и смогла выдохнуть, чувствуя, как колючий ком встает в горле.

-Только попробуй зареветь!- наказал он строго, и с шумом выдохнув, словно вместе с этим воздухом вытолкнул из себя раздражение, расслабился. А после обнял меня и поцеловал в макушку. А я, конечно же, заревела. И не столько потому, что теперь все закончилось и я в безопасности. Нет. Я ревела, потому что он приехал, сорвался по первому моему зову, бросив своих родных. Могут ли еще быть какие-то сомнения в его чувствах ко мне? Мои окончательно испарились, когда он прошептал, - Бедовая ты у меня, Янка, бедовая. Когда же ты мозгами начнешь пользоваться?

-Не знаю. Я только сердцем умею, - шепчу в ответ, вытирая слезы.

-Ладно, пошли отсюда, сердечная ты моя. Хватит народ развлекать.- ведет он меня к машине.

Когда мы сели, Олег со стоном откинулся на спинку сидения и, закрыв глаза, несколько минут сидел, не двигаясь. Мне стало стыдно. Вторую ночь он из-за меня мотается по всей России, можно сказать.

-Олеж, ты очень устал, да? Прости, пожалуйста. Я…- начала было, но он жестом заставил меня молчать.

-Ян, я всю ночь в дороге и прошлую не спал, так что давай, без твоих излияний обойдемся. Сейчас я хочу поесть и поспать, и именно в таком порядке, а потом уже тебя наблюдать в коленопреклонённой.- отмахнулся он.

Мне же стало смешно. Гладышев такой Гладышев. В коленопреклонённой наблюдать он будет. Но поскольку вид у Олега был крайне уставший, то язвить я не стала.

- Тогда, по шаурме?- все же нервно хохотнула, понимая, что шутить сейчас – тоже не самая лучшая идея. Но последовавший ответ удивляет. Видимо, Гладышев действительно устал дико.

-По шаурме так по шаурме, уже не до хорошего. Главное - не травануться.- пожал он плечами, а потом как-то странно, словно сам себе добавил,- Самое время вернутся к тому, с чего начали.

-Я вообще –то пошутила, - заметила со смешком.

-А я вообще-то есть хочу. Говори, куда ехать. –раздраженно бросил он. Я не стала злить его еще больше, и назвав адрес, стала тихонько наблюдать за своим любимым мужчиной. В последние недели мы виделись все время какими-то набегами и как бы между прочим. И вот только сейчас я поняла, как истосковалась по его улыбке, его взгляду, его губам и объятиям. Тянусь к нему, чтобы пригладить взъерошенные волосы, но он резко отворачивается, сжав челюсти.

От этой какой-то брезгливости становится очень плохо, и я вновь не думая, спрашиваю, не скрывая горечи:

-Так и будешь шарахаться от меня, словно я прокаженная?

-Я, по-моему, достаточно ясно выразился – все разговоры ПОТОМ! – процедил он.

-Да не могу я ждать эти твои потом!- вспылила я.

-А ты учись, может, начнешь головой думать прежде, чем что-то сделать.

Я не стала ничего отвечать, отвернулась к окну и стала учится ждать долбаное «потом». А ждать пришлось долго. Сначала мы поехали за шаурмой и еще кучей другой еды, потом сняли номер в гостинице. Позавтракав, Гладышев сразу же лег и уснул, совершенно не обращая на меня никакого внимания. Мне оставалось только диву даваться, как у него так получается, словно на кнопку бацнул и вырубился. У меня же, несмотря на вторую бессонную ночь, сна не было ни в одном глазу, все внутри кипело от переизбытка разнообразных эмоций.

Последующие несколько часов я нарезала круги по комнате, потом позвонила тете Кати, чтобы она выяснила у бабушки, в каком санатории мама. А потом сидела и охраняла сон моего Зануды, вглядываясь с нежностью в столь любимое мной лицо, хотя и так каждую черточку помнила наизусть. Проснулся Гладышев уже под вечер и то, потому что у него зазвонил телефон.

И когда он ответил на звонок, я открыла для себя особенную ипостась этого мужчины. Я увидела его в роли отца, и настолько меня поразило его преображение, что внутри заболело от тоски и какой-то дикой зависти. Ибо больше всего на свете я хотела, чтобы он так же смягчался, стоило ему услышать мой голос, так же загорались его глаза нежностью и заботой, так же расцветала на губах улыбка, просто потому что я его радость, его сокровище. Все, чем он живет и дышит.

Конечно, теперь я понимала, что и я не на последнем месте в его жизни, и что-то все же он ко мне испытывает, вот только однозначно, беда я на его голову, а никакая не радость. Но разговор отца с дочерью вмиг отрывает меня от этих размышлений. Знаю, что подслушивать не хорошо, но уж больно любопытно, тем более, что передо мной разворачивалась занимательная картина-оправдывающийся папа-Гладышев. После пары минут наблюдений данного Марлезона, я поняла, что через чур погорячилась, защищая Олесь Олеговну. Эта девица была капризной, избалованной, а никак не всеми забытой и заброшенной. Голодный должен быть рад любому куску хлеба, а не требовать великолепный стол с определенным меню. Так что ни черта эта принцесска не обделена вниманием, она им закормлена.

С Олегом, когда он закончил разговор, я своими мыслями, естественно, делиться не стала. Он и без того хорошим настроением не отличался, и вряд ли потерпит что-то нелестное в адрес своей доченьки. Но для себя я выводы сделала, а также поняла, что серьезно напрягла Гладышева, поставила в сложное положение, поэтому решила, что долгожданное «потом» настало, и можно принимать коленопреклоненную позу.

-Извини, что так вышло, и тебе пришлось сорваться посреди ночи!- начала я осторожно, когда он закончил разговор и начал одеваться.

-За что конкретно ты извиняешься? – спрашивает он в ответ, не глядя на меня. От этого вопроса я смутилась.

-За все. - ответила тихо. Гладышев хмыкнул, задевая своей горькой усмешкой за живое, и продолжил неторопливо одеваться.

-Если не можешь меня простить, зачем приехал?- не выдержав его игнор, воскликнула я.

-Я еще раз повторяю, мне есть за что конкретно тебя прощать?-медленно, с расстановкой произнес он так, что мне стало страшно. Я невольно отступила и замотала головой. Он же подошел ближе и коснулся моей щеки, пугая еще больше, а после прошептал, - Запомни, я не Иисус, чтобы прощать и подставлять вторую щеку. Я живу по принципу « око за око», поэтому не проси у меня прощение Чайка, если тебе есть в чем каяться, лучше сразу исчезни! А приехал я потому, что ты без царя в башке и твои родственнички натуральные дебилы и пофигисты, что крайне плохо может закончиться.

Пока он все это говорил, я забыла, как дышать. Сердце колотилось, как бешенное. Столько угрозы было в ветхозаветных словах, что стало не по себе.

-Не оскорбляй моих родных,- едва слышно выдавила я из себя.

- Какие они тебе родные, Чайка? – пренебрежительно бросил он, отходя - С такими родными и врагов не надо.

Это было больно, но мне нечего возразить, кроме известной всем банальщины.

-Мы не выбираем родственников.

-Не выбираем. Но только мы решаем родниться с ними или нет. Зачем ты помчалась сюда, Чайка? – сурово спросил Гладышев.

Он был зол, очень зол, несмотря на внешнее спокойствие. И я боялась его такого, а потому терялась и не могла понять, что нужно сказать сейчас.

-Разве могла иначе? Я должна была приехать, мама в таком положение,- потупив взгляд, прошептала я.

-Ни хрена ты им не должна! Это они должны были! Потому что три великовозрастные идиотки, наломавшие дров! – едва сдерживаясь, процедил он, но я все равно вздрогнула и задрожала, а он продолжил бушевать, - Наломали, а теперь решили свесить всю ответственность на тебя? Лихо они придумали! Вообще молодцы - тетки. Медальку за изворотливость, дурам! Но бабка твоя –это просто апофеоз всей этой психбольницы! Как можно выгнать восемнадцатилетнюю девчонку из дома из-за такой ерунды? У нее что, старческий маразм?

Я покачала головой, не в силах что-либо сказать. Слезы жгли глаза, а обида и боль, которые я до этого глушила, вырвались наружу. И я вновь заплакала, Гладышев же замолчал. Я услышала его тяжелый вздох, а потом оказалась в его крепких объятиях и зарыдала, выплакивая все то, что разъедало меня изнутри. Все свое напряжение, обиду, усталость.

-Ну, все-все, малыш, прости! Не хотел я, - начал он успокаивать меня, но я не дала ему высказаться.

-Почему люди такие злые? –перебила, всхлипывая и заикаясь.

-Потому что жизнь тяжелая штука, малыш. Очень нелегко оставаться человеком во всем этом дерьме. –мягко ответил он, едва сдерживая улыбку от моего этого детского крика души.

-Это не оправдание.- возразила я, качая головой, вытирая слезы.

-А я и не оправдываю, Чайка. Просто констатирую факт. В мире, где приходится выживать, состраданию места нет. А мир человеческий – он хлеще животного. Более жестокий, изощренный, коварный. Тут либо ты – хищник, либо-жертва, третьего не дано.- резюмировал Олег невесело.

-Но ведь не до такой же степени, что даже телефон никто не в состояние дать! Какой-то чертов телефон!- поражалась я.

-Это еще цветочки, Чайка. Самое веселое впереди. Нет предела уродству людей, поэтому надо полагаться всегда только на себя. А для этого надо думать. Как говорится: жизнь – это комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует. Так что не надо все воспринимать сердцем, малыш, оно нежное, хрупкое. Его беречь надо, а не эксплуатировать по любому поводу. – наставлял он, укачивая меня в объятиях.

-Не умею я, не получается.

-Надо учиться, иначе насильно заставят обстоятельства, а это больно.- задумчиво произнес он. И на этом разговор исчерпал себя, Олег погрузился в свои мысли, а я в негу. Было так уютно и тепло, что меня начало клонить в сон. Кажется, мой организм почувствовал, что теперь можно расслабиться. Но Гладышев не позволил мне этого сделать.

-Так, ладно, хорош разводить болтологию. Ты езжай сейчас к матери, давно пора поговорить. Будем надеяться, что с головой она дружит. Я пока договорюсь, чтобы ее на недели перевезли в центр восстановления в Новосибирске. Там клиника есть очень хорошая. И домой поедим, мне завтра надо в Москве быть, -набросал он план и направился к телефону, чтобы претворять свои слова в жизнь.

-Так время –то уже! Кто меня в санаторий пустит?- спохватилась я.

-О, Чайка, всему тебя учить надо! Пару сотен там, пару сотен тут и тебе райские врата откроют, не то, что какого-то санатория.

-Фу, ты ужасный циник!

-Я-реалист! И всем рекомендую данную позицию, тебе в особенности. –отчеканил он.

-Кстати, о деньгах! Надо же карты заблокировать, и в полицию позвонить, - с досадой поморщилась я, только сейчас вспомнив об этом. Вот дура –то, господи! Меньше всего мне хотелось, чтобы какие-то уроды воспользовались моими деньгами.

-Ну, ты молодец, очнулась. Если бы я их не заблокировал, как только ты мне позвонила, аля улю моим денежкам. С таким легкомыслием пустишь по миру Олеженьку. –проворчал он, в который раз поражая меня своей продуманностью. С таким мужчиной реально, как за каменной стеной. Все предусмотрел и сделал.

-Что-то я очень сомневаюсь. – скептически произнесла я, но тут же повинилась, – Прости, пожалуйста. Сама не знаю, как вышло. Вообще не заметила никого. Сейчас заявление напишу, может, найдут их.

-Ага, непременно. Наша полиция в стрип-баре пару сисек не отыщет, а ты хочешь… К ним обращаться – лишний геморр себе наживать. Много у тебя налички было?- иронизирует он, вызывая у меня смех своими сравнениями.

- Не очень. Тысяч десять, - прикинула я мысленно, и тут же удивилась. Как, однако, все быстро меняется. Еще недавно эти десять тысяч были для меня внушительной суммой, а теперь – не очень много.

- Тем более, еще заморачиваться из-за этой ерунды. У меня время дороже стоит, так что смысла не вижу, - отмахнулся Гладышев и стал кому-то звонить. Я же пошла собираться к маме.

По дороге к санаторию я извелась так, что когда оказалась у его ворот, еще полчаса наворачивала круги в попытках успокоиться. Охранник смотрел на меня, как на умалишенную. А я такой и была от волнения.

Страшно было дико, до тошноты и жжения в желудке. Я не представляла, что меня ждет. Это ведь первая встреча за долгие месяцы. Последний раз я видела маму счастливую, провожающую меня в город больших надежд. А теперь…Что ждет меня теперь после всех разочарований? После кошмарного обмана, разрушившего мамины мечты? Я не знаю, и даже боюсь на что-то надеяться. Но понимаю, если продолжу накручивать себя, то в очередной раз сбегу. А этого допустить никак нельзя. Ибо мой долг-встретится лицом к лицу с тем, что я натворила. Пора быть ответственной.

С этими мыслями решительно направляюсь в администрацию санатория.

Как Олег и говорил; «пару сотен там, пару сотен тут» и вуаля перед тобой открываются все двери.

Меня отвели в какую-то комнату, похожу на оранжерею из-за изобилия цветов, и сказали подождать, что было смерти подобно, ибо напряжение достигло критической отметки. Но слава богу, мне позвонил Гладышев, дабы проверить обстановку и сообщить, что с клиникой в Новосибирске он договорился, о чем мне следует сообщить главврачу, а также забронировал билеты на утро, а следовательно, чтобы я поскорее возвращалась, нужно выезжать.

Когда я закончила разговор, мама уже ждала меня.

И я, как не старалась, не готова была к этой встречи лицом к лицу. Особенно с таким лицом мамы. Обернувшись, застыла и не могла поверить, что эта осунувшаяся, постаревшая женщина - моя мать. Но это была она, ибо даже болезнь и невзгоды не способны погасить ее невероятную красоту.

Я смотрела и не могла насмотреться на родное лицо, внутри все ныло от потребности - бросится на шею к маме, дабы ощутить тепло и нежность ее рук, почувтсвовать себя маленькой девочкой без забот и проблем, как раньше. Но мы стояли, сверля друг друга напряженными взглядами, не делая навстречу ни единого шага, и от этого сердце разрывалось на части, хотелось плакать горькими слезами. Я не знала, что сказать, что сделать. Но меня в очередной раз отправили в нокаут, когда мама, ковыляя на костылях, пересекла разделяющее нас пространство и обняла меня.

Я остолбенела и забыла, как дышать, ибо ждала, чего угодно, но не вот этого примирения без лишних слов и объяснений.

-Доченька, - выдохнула мама мне в шею, и ласково погладив по волосам, заплакала, - доченька моя.

И только после этих двух слов меня отпустило, я обняла маму в ответ, сильно сжимая в руках, но тут же вспомнила, что нельзя и ослабила объятия. Вдыхала родной до боли аромат детства и не могла надышаться. Накатывало какое-то невероятное облегчение. Казалось, что до этого я была в стальных оковах, а теперь они пали, и я стала свободной. И это чувство свободы приводило в дикий восторг, даря безграничное счастье. Хотелось смеяться, плакать, кричать об этом на весь мир. И я смеялась, и плакала, тараторила без умолку, рассказывая о том, как живу; что хожу на курсы вождения и АПЛ, а также английского, что готовлюсь к поступлению и что обязательно в этом году все получится. Мама с улыбкой слушала меня, плача и поминутно целуя.

А потом волна этих странных эмоций схлынула, и мы, успокоившись, вновь замерли. Я помогла маме сесть и сама устроилась напротив, не выпуская холодную, тонкую руку из своей руки.

-Ты повзрослела, - задумчиво произнесла мама, нежно касаясь моей щеки тыльной стороной кисти. И сквозь улыбку, со слезами, - Стала еще краше. Бриллиант обрел достойную огранку.

-Мам, прости меня!- начала было я, смутившись. Стало ужасно не по себе и вновь почему-то стыдно.

-Шш, ребенок, - прервала меня мама.- Не за что тебе просить прощение! Прежде всего, это я виновата. Что-то все время делала не так, раз ты боялась мне довериться и сказать правду. Где-то допустила серьезную ошибку. – с горечью резюмировала она, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом. И от этой скорби я вновь заплакала, ибо она рвала мне душу. Столько раз я представляла себе эту нашу встречу, столько слов заготовила, а сейчас ни единого не могла сказать, ибо ничто не способно передать мою боль, мое сожаление и в тоже время радость, что теперь –то все позади.

-И все равно, прости, мам, что приехала только сейчас. Если бы я узнала раньше, я бы уже давно была рядом. Мне очень жаль, что так случилось, но ты обязательно поправишься. Все будет хорошо мамочка!- заверила я ее горячо, зная, что Гладышев поможет.

-Брось! Вот это все,- мама кивнула на костыли, - Это ерунда, когда душа болит. А она у меня так болела, так болела о тебе дочка. Это ты прости свою бестолковую мамку! Я лишь хотела, чтобы все у тебя было хорошо, так мечтала об этом, что смирится с неудачей и гневом оказалось непосильной задачей. А потом стало поздно. Все потеряло смысл, когда ты исчезла. –призналась мама. Слезы текли по ее щекам, но она их даже не замечала. Протянула ко мне руки и обняв, стала укачивать, как маленькую, продолжая говорить. – Когда-нибудь, когда станешь сама мамой, ты поймешь, что я пережила. Точнее, не так, ты сможешь представить. Не приведи господь, понять эту муку. Ведь мать и дитя-это одно целое. Когда-нибудь, внутри тебя будет маленькое существо, и оно там останется навсегда, доченька, даже когда родится. Дети никуда не уходят из материнской утробы. Всегда остаются там жизненно-важной, самой необходимой частью женщины-ее сердцем, ее душой. Ты - моя душа. Ты - моя жизнь, несмотря на то, что ты сделала или сделаешь. Ты всегда будешь моей неотделимой частью. И я очень хочу, чтобы ты это помнила и знала, я всегда пойму и приму тебя! Прости меня за все кошмарные слова, за все, что я натворила. – закончила она шепотом, я же прижалась губами к ее руке, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства, ибо сказать что-то не получалось, только спустя какое-то время, наконец, смогла вздохнуть и тихо произнести;

-Я очень люблю тебя, мамуль. Мне тебя ужасно не хватало.

-И я тебя, девочка моя. – отозвалась она, целуя меня в макушку.

И после этого все барьеры и неловкость исчезли. Стало, конечно, не как раньше. Как раньше, учитывая то, что мы с мамой изменились, уже не может быть. Было по-новому легко, уютно и комфортно.

Я рассказывала о своей учебе, мама о своем лечение. Потом мы поговорили о тете Кате. Я поняла, как сильно терзает маму потеря любимой подруги, и про себя решила, что обязательно их помирю. Это мой долг, поскольку из-за меня весь этот сыр бор и начался.

Про бабушку я рассказывать не стала. Не хотелось портить настроение ни себе, ни уж тем более, маме.

Но, увы, скрыть у меня не получилось, поскольку сама случайно проговорилась, когда мама спросила про Олега.

- Как у тебя с твоим мужчиной?

-Прекрасно, он тоже здесь, ждет в гостинице, - ответила я уклончиво. Врать маме мне не хотелось, но и углубляться во всю неразбериху в наших отношениях с Гладышевым, тоже.

-И ты остановилась в гостинице? – удивилась она, и вот тут мне пришлось рассказать про наш с бабушкой скандал. Мама от моего рассказа побледнела, и некоторое время молчала, сжимая губы в тонкую полоску.

-Ну, я ей устрою! Совсем рехнулась, дура старая. - процедила она, словно сама себе, а потом виновато улыбнувшись обратилась ко мне, - Начудили мы, дай бог. Прости, дочунь!

Но от ответа меня отвлекает пришедшее смс от Олега; « Закругляйся, ехать надо!».

-Труба зовет?- улыбнулась мама, поняв все по моему лицу. Я смущенно улыбнулась в ответ.

-Нам нужно ехать, мамуль. У меня экзамен через неделю, а у Олега и вовсе выходных не бывает. Он очень занятой человек. Прости, что так набегом. Моя поездка получилась спонтанной. Я как только узнала, сразу же к тебе сорвалась, все бросив.

-Ничего. Я все понимаю. Главное, что приехала и мы поговорили. Теперь душа у меня на месте.- успокоила меня мама.

- Я буду звонить и писать каждый день, и в день по нескольку раз, - пообещала я.

-Обязательно так и сделай.

-Мам, - начала я осторожно, боясь ее реакции, - Олег договорился с одной очень хорошей клиникой в Новосибирске, там ты быстро восстановишься, придешь в себя. Пожалуйста, не отказывайся! Мне будет так гораздо спокойнее.- попросила я, и каково же было мое удивление, когда мама пожав, плечами, просто согласилась.

- Хорошо. Огромное спасибо твоему мужчине!

Я едва не захлопала в ладоши от такого поворота, поскольку приготовилась к битве титанов. Но мама очень сильно изменилась, и с каждой минутой я убеждалась в этом все больше и больше.

-Отлично! Тогда на недели тебя заберут и переедешь. А я, как только сдам экзамены, приеду за тобой, и мы полетим отдыхать, нас с тобой ждет Италия. – решила я пойти еще дальше, надеясь, что Гладышев не откажет мне в этой просьбе, как и мама.

-Италия?- присвистнула она.

-Да, Олег сделал мне такой подарок на Новый год. Так что надо готовить загранпаспорта. - призналась я со счастливой улыбкой, только сейчас осознав, что моя давняя мечта сбудется.

-А почему бы вам не полететь вдвоем? – поинтересовалась мама, как бы между прочим, сверля меня при этом проницательным взглядом.

-Олег не может, как я уже говорила, он слишком занятой человек. – отвела я свой взгляд.

-Ты с ним счастлива? – спросила мама прямо, видимо, сделав для себя какие-то выводы.

-Мам, давай, мы поедим отдыхать, и там я тебе все-все расскажу про свои отношения. Хорошо?- протараторила я, начиная собираться. Мама поджала губы, всматриваясь в мое лицо, но ничего не стала говорить, что, по всей видимости, крутилось у нее на языке. Вместо этого поднялась следом за мной и обняла меня.

-Береги себя, дочур! – прошептала она.

-И ты мамуль. Я позвоню утром, - обещаю, целуя ее напоследок.

-Хорошо вам добраться.- желает мама, выпуская меня из объятий.

Так не хочется уезжать, но, к сожалению, приходится.

* * *

Договорившись с врачом, я покидаю санаторий. Состояние у меня странное, внутри бушует ураган эмоций. Хочется о многом подумать, прокрутить в голове весь разговор и последние события, поэтому всю дорогу до Новосибирска я молчу, погруженная в свои мысли. Олег, правильно оценив мое состояние, не стал меня тревожить. Только спросил, помирились мы с мамой или же нет. И удовлетворившись положительным ответом, сосредоточился на дороге.

В Новосибирск мы прибыли за пару часов до нашего рейса, скоротать которые решили, съездив в ту самую клинику, чтобы я посмотрела, в каких условиях мама будет проходить восстановительный курс. Условия меня удовлетворили еще с внушительного вида самой клиники, а уж ВИП-палата оставила под огромным впечатлением. Я не знала, как благодарить Олега за все это. Хотелось броситься, расцеловать, задушить в объятиях, но его неоднозначная реакция на мои прикосновения смущала. Я боялась сделать что-то не так и испортить установившееся между нами взаимопонимание. Поэтому лишь сдержано поблагодарила.

-Спасибо за все, Олеж! Если бы не ты…- я развела руками, не зная, что еще сказать.

-Если бы не я, ничего бы и не было. Так что это можно сказать мой долг был, - отшутился он, но я не позволила так просто соскочить с темы, хоть и понимала, что не нужно на него давить.

-Ты сделал мне столько замечательных подарков, именно тех, о которых я мечтала, - призналась я тихо, со слезами на глазах.

-Я тоже тронут твоим, малыш, мне понравилось, - шепнул он, притянув непонимающую меня к себе, и легонько коснувшись моей щеки губами, потряс перед глазами ключами с брелоком, который я с такой тщательностью выбирала для него. Мое лицо тут же покрывается краской смущения, и я опускаю голову в воротник его пальто.

-Не хорошо, Олег Санныч, в чужих вещах лазить, - пробурчала я, стараясь скрыть смущение.

-Так мы и не чужие друг другу, -ухмыльнулся он, а я пропустила удар, сердце заколотилось, как бешенное от одной его улыбки.

Умом понимаю, что в это замечание Гладышев совсем иной смысл вкладывает, а все равно от счастья готова разве что не плясать.

-Тебе, правда, понравилось? – преодолев-таки смущение, все же спрашиваю, ибо для меня это очень важно.

-Понравилось. Красиво, со вкусом и смыслом, – одобрительно кивает он, рассматривая чайку.

-Я очень рада. Безумно волновалась, что покажется дурацким и ты не поймешь,- прикусив губу, разоткровенничалась я, сама не зная, зачем.

-Ну, ты скажешь тоже. Что я совсем дурак нерасшибаемый об дорогу?- возмутился Гладышев, я засмеялась.

-Вам честно или приятно, Олег Санныч? – подколола я его, Олег засмеялся и, приобняв меня за шею, повел к машине.

-Поехали, кофе выпьем, а то я замерз что-то, отвык от сибирских морозов.

-Так, конечно, ты бы еще голышом приперся, – посетовала я на его пальто, которое, однозначно, не для наших холодов.

- Вообще-то в мои планы не входило носиться с тобой по всему Алтайскому краю. –проворчал он.

-Ну, иди я тебя поцАлую, сразу согреешься, - просюсюкала я.

-Сомневаюсь, Чайка. На морозе целоваться – это надо быть отмороженным наглушняк.- поморщился он, открывая машину.

-Тогда я подожду, у тебя еще все впереди, - обещаю, подмигнув.

-Поехали уже, грелка тоже мне выискалась,- закатил он глаза, усаживаясь на водительское место.

-Зануда ты, больше никто! – резюмирую с тяжелым вздохом, садясь в машину.

-С этим мы вроде уже определились. – отмахнулся он, и мы поехали пить кофе.

-Я бы на твоем месте не была так спокойна. Ты знаешь, что Фрейд считает, что мужчина должен увлекаться, безумствовать, делать ошибки, страдать! И женщина простит ему и дерзость и наглость, но вот чего она никогда не прощает, так это рассудительности. – с умным видом вещала я, зная, что Гладышев сейчас заведется, а мне нравилось распалять его подобными дискуссиями.

-Чайка, где ты этот бред откапываешь?! – засмеялся он.

-Ну, почему это бред?- спокойно возразила, - Я вот, испытав на своем личном опыте, могу даже согласиться.

-А я «испытав на своем личном опыте», могу тебе сказать ,- передразнивает он меня, -что твоей наглости и дерзости нам на двоих хватает с лихвой. А в жизни, знаешь, что главное?

-Ну, просвети меня.

-Баланс и гармония. Так что тебе крайне повезло, что я –зануда, как ты говоришь. А то неизвестно, где бы ты сейчас была.

-А кто спорит-то?!- натурально изумляюсь, хитро улыбаясь.

-Ой, лиса!- покачал он головой, вмиг раскусив меня.

Вот так, подначивая друг друга, мы провели утро, а потом отменили наш рейс из-за тумана, и настроение Гладышева покатилось вниз, и мое соответственно тоже. Ибо выслушать его ежеминутные психи, которые пришлось выслушать мне, и остаться при этом спокойным, просто невозможно. Поэтому я молила все силы, чтобы что-то угомонило Гладышева. Вот только, как я уже говорила, фраза «бойтесь своих желаний» выдумана специально для меня.

Олег угомонился, уснув, а когда объявили наш рейс, я ели как смогла его разбудить. Проснулся он, как не в себе, и поминутно проваливался обратно в сон. Я дико перепугалась, ничего не понимая и не зная, что делать. Но причина выяснилась, стоило прикоснуться к Гладышеву, он весь горел огнем. Меня это взволновало не на шутку, и я решила, что нужно вызвать «скорую», поскольку температура по ощущениям была очень высокой, но как только я об этом заикнулась,

Олег запротестовал и начал предпринимать попытки к действию. Спорить с ним даже, когда он в таком состоянии было бесполезно, поэтому мы таки оказались на борту самолета и полетели в Москву.

Как я провела этот полет, лучше не вспоминать. Такого страха натерпелась, что прокляла Гладышевское упрямство и все на свете.

Температура у Олега продолжала держаться, несмотря на жаропонижающие. Гладышев метался и бредил, я же чуть ли не плакала, наблюдая за ним. За четыре часа этого кошмара я твердо решила, что сразу после приземления вызываю «скорую», и плевать на любые возражения. Но не тут-то было. Господин Олег Александрович, вдруг нашел в себе откуда-то силы для очень горячего спора.

-Только попробуй вызвать «скорую», сама поедешь лечиться!- прорычал он на мою очередную попытку образумить его, и шатаясь из стороны в сторону от слабости, направился к такси.

-Гладышев, ты что, совсем идиот! Куда ты поперся в таком состоянии? И в чем вообще проблема?- заорала я на него, едва сдерживаясь, чтобы не долбануть по упрямой башке, но вместо этого обняла за пояс и помогла дойти до такси.

-Я тебе все сказал!- отрезал он, и зашелся кашлем, а после со стоном завалившись на заднее сидение, прохрипел, - Домой ко мне!

-Олеж, ну, так нельзя, это же не шутки!- уже чуть ли не плача, стала упрашивать я его.

-На, набери, пусть приедет, - сунул он мне телефон с чьим-то номером.

Когда я прочитала « Доктор Литвинов», меня немного отпустило, а уж после разговора с ним самим, я и вовсе перестала паниковать, поскольку доктор определенно точно знал, что делать и сказал немедленно явиться к нему в клинику для диагностики, хотя он уже поставил предварительный диагноз-пневмония, который был подтвержден в ходе осмотра, что меня напугало до чертиков. Но Алексей Иванович быстро успокоил, сказав, что с этим зверем они быстро справятся, поскольку на сей раз Гладышев обратился вовремя, а не как в предыдущий, едва ли не в полумертвом состоянии, запустив болезнь до такой степени, что страшно представить. В эффективности предстоящего лечения я не сомневалась, было видно, что работает настоящий профессионал

Осмотр был тщательнейший. Доктор работал не один, а с целой командой помощников, каждый из которых выполнял свои какие-то обязанности; кто-то делал записи, кто-то забор крови и мокроты, кто-то - укол, и все это пока доктор Алексей Иванович Литвинов слушал и перкутировал больного. Такая слаженная работа привела меня в восторг и изумление, но зато теперь стало понятно, какая уж там «скорая», когда тут такой сервис.

За какие-то полчаса они сбили Гладышеву температуру, сделали рентген, а также все необходимые анализы, результаты которых, сказали, будут известны завтра и тогда уже Алексей Иванович сможет назначить нужные антибиотики, а пока же было велено отправляться домой, уложить больного, соблюдать питьевой режим и в случае чего звонить.

Так мы и сделали. Гладышев сразу же провалился в сон, если это так можно назвать, поскольку он то захлебывался кашлем, то стонал от мышечной боли, то метался по кровати, потому как ему было то душно, то холодно. Я же сходила с ума, не зная, чем помочь. А уж когда под утро в очередной раз поднялась температура, у меня началась паника. Благо, приехал Алексей Иванович со своей бригадой и взял дело в свои руки. Они быстро сбили температуру, поставили капельницу и антибиотики, а после Алексей Иванович дал мне целый список рекомендаций, начиная с антибактериальной терапии, заканчивая высококалорийной диетой. Хотя прием антибиотиков и противовирусных препаратов лег на плечи медсестры, которая должна была приходить три раза в день, что вызвало у меня облегчение, ибо я очень боялась сделать что-то не так.

Когда команда врачей покинула нас, Олег уже спал, и я решила последовать его примеру, поскольку едва держалась на ногах после всех треволнений и бессонных ночей.

Проснулась я от жужжащего под ухом телефона. Не сразу поняв спросонья, чей он, ответила на звонок.

-Алло, Олежа?- раздался мелодичный, женский голос, но было ясно, что женщина уже в летах.

На меня же напал ступор от понимания, что это не мой телефон и что за такое бесцеремонное вмешательство Олег по головке не погладит. Сон сняло, как рукой и я подскочила с кровати, косясь на спящего Гладышева.

-Ал-ло-о?- громче произнесла женщина, пока я быстрым шагом покидала спальню.

-Да, -торопливо ответила я, решив, что если уж подняла трубку, то лучше не бросать.

-А с кем я разговариваю?- после небольшой паузы спросила женщина.

-С… Яной, - замявшись, отвечаю, кусая губы.

-Приятно познакомится, Яна! Меня зовут Вера Эдуардовна, я мама Олега Александровича.-вот после этой фразы меня словно разрядом пробило и руки затряслись от ужаса. Было ощущение, как будто я с самОй первой леди разговариваю, хотя так, по сути, и есть для меня. Ведь эта женщина родила и воспитала моего любимого мужчину - мое всё!

От волнения я растерялась и на несколько секунд выпала из разговора, лихорадочно думая, что стоит сказать, а что нет. Однозначно, говорить, кем я прихожусь Олегу, не надо. А вот о том, что он болен, сообщить просто необходимо. Все-таки это мама и она непременно поймет, что что-то не так. А неизвестность еще хуже. Гладышев, конечно же, меня потом убьет, но думаю, переживу.

-Очень приятно, Вера Эдуардовна!- абсолютно искренне говорю, стараясь скрыть волнение за деловым тоном. –Вы не волнуйтесь только, пожалуйста, но к сожалению, Олег Александрович заболел.

-Да вы что?!- ахнула она, а потом запричитала,- Вот я говорила ему, чтобы одевался теплее. Нет. Вырядился в этот драп*здончик! Так, простите, на минуточку, это Сибирь вам, а не Москва.

Я едва сдерживаю смех, представляя, как Гладышев получает нагоняй - удивительная картина, которую мне очень хотелось бы понаблюдать в режиме live .

Меж тем, Вера Эдуардовна завалила меня вопросами о самочувствие Гладышева, был ли он у врача, лечится и чем лечится, как и что, зачем и почему.

Целый час я подвергалась допросу, но это было в радость. Мама Гладышева оказалась приятной, очень эмоциональной, открытой женщиной, она вызывала огромную симпатию. С ней было просто и легко, словно она моя давняя знакомая. Несмотря на то, что я не видела Веру Эдуардовну, ее харизма сшибала с ног, как и положительная энергетика, позитив и обаяние.

И у меня совершенно в голове не укладывалось, как у этой солнечной женщины может быть такой занудный сын.

-Яночка, а вы кем Олегу приходитесь? – прозвучал, наконец-то, вопрос, которого я так боялась. Врать не очень хотелось, но я не считала себя в праве, обсуждать личную жизнь Гладышева с его матерью. Уверенна, после этого мне точно будет конец.

-Я..э…медсестра, - запнувшись, придумала я, как мне кажется, идеальное для себя амплуа.

-О, значит, мы коллеги, - усмехнулась Вера Эдуардовна, и мне на секунду показалось, что ни черта она не поверила в мою выдумку. Но последующая фраза развеяла мои сомнения, - Ну, вы там, Яночка, приглядывайте за ним, а то он совсем себя не бережет. И не говорите, что я звонила. Пусть не психует лишний раз. Я если что вам буду звонить, вы мне свой номер скажите.

От этой просьбы у меня на губах расцвела глупая улыбка. Я продиктовала номер и, пообещав, строго следить за больным, попрощалась со своей будущей свекровью. Да, именно так! Ибо определенно мы движемся вперед.

С этими мыслями я направилась в спальню, чтобы разбудить Олега, так как нужно было соблюдать питьевой режим. Гладышев что-то невнятно бормотал, психуя, и посылая меня подальше, но я была непреклонна и таки влила положенные миллилитры воды, и заставила проглотить жаропонижающие. Вскоре пришла медсестра и продолжила экзекуцию над бедным Олежей. Я же в это время поставила варить бульон, помня о высококалорийной диете.

Как только он сварился и остыл, меня ждала очередная бойня. Правда, Гладышев был уже настолько вымотан, что хватило его ненадолго и, признав поражение тяжелым вздохом, послушно съел пару ложек бульона.

Как только он уснул, мне позвонила Вера Эдуардовна, и я доложила обстановку. А после и сама легла спать.

Последующие два дня ничем друг от друга не отличались, хотя Олегу становилось значительно лучше, и спал он все меньше и меньше, зато у меня хлопот становилось все больше и больше.

Ибо только сейчас мне довелось прочувствовать всю степень занудства и невыносимости этого мужчины. Оказывается, раньше он был просто миленьким ягненочком в сравнение с этим новоявленным монстром. Все было не так, все было не эдак. Он критиковал и контролировал чуть ли не каждый мой вдох. Не знаю, как я еще не сорвалась, но определенно могу сказать, что наупражнялась в терпение на всю жизнь. И сделала вывод, что мужчина и болезнь - адова смесь! Вот. Даже уже стихами заговорила от всего этого дурдома.

Но, если быть честной, как бы я не бурчала, а все равно была почти счастлива, что нахожусь рядом с моим любимым мужчиной, хотя конечно, хотелось бы, чтобы совершенно по иному поводу.

Я порхала, как бабочка, несмотря на бесконечные, но беззлобные пререкания. Ибо меня пьянило наше совместное проживание. Каждое мое утро начиналось с улыбки, поскольку я просыпалась рядом с Олегом, и пусть спустя полчаса он делал мне выговор за пересоленную или пересахаренную кашу, а я все равно глупо улыбалась, потому что наслаждалась каждой минутой. Я пела, нежась в ванной, зная, что Гладышев на стенку лезет от моих завываний, но держать в себе все эти чувства не могла. Мне было в радость помогать ему с работой, отвечая под диктовку на разные электронные письма, так как сам он был еще очень слаб, но, тем не менее, рвался в бой.

Но самым моим любимым временем был вечер, когда мы, выпустив за день пар, уставшие заваливались на кровать и, обнявшись, смотрели какие-нибудь комедии, смеясь и вставляя веселые ремарки, а после засыпали где-то на середине фильма.

Вот такая вот почти семейная идиллия, и не мечтать и не надеяться при такой обстановке было просто невозможно. Поэтому Яночка вовсю строила воздушные замки.

Но идиллию нарушил звонок принцесски, которая что-то возмущенно пыхтела Гладышеву в трубку. После разговора с ней Олег был явно расстроен, и весь вечер задумчив, поэтому Рождество мы встретили, молчаливо поедая солянку, которую я с таким волнением готовила. Но Гладышев даже не обратил внимания на то, что ест. И вот лучше бы он разгромил мои кулинарные таланты в пух и прах, чем напряженно молчал, думая, о чем-то своем.

-Спасибо. С Рождеством! – сухо поблагодарил он, поцеловав меня в щеку, и покинул столовую.

А меня такая злость взяла на эту избалованную пигалицу, что я едва не зарычала. Но сейчас не время для недовольства. Нужно пойти и узнать, что так тревожит моего Зануду, из-за чего он расстроен. И если возможно, немного помочь.

Убрав со стола, иду в спальню, Олег сидит на кровати, облокотившись на подушку, и сосредоточенно что-то просматривает в ноутбуке. Я сажусь рядом и некоторое время просто смотрю на него.

-Все в порядке?- спрашиваю, когда он обращает на меня внимание.

-Какой уж тут порядок. Полнейший бардак! - с невеселой усмешкой отвечает он, снимая очки и отставляя от себя ноутбук.

- Ну, прям уж бардак?- мягко возражаю, ласково касаясь костяками пальцев его щеки.- Вот поправишься и со всем разберешься, а пока отдыхай и не напрягайся. Ты только –только на ноги встал.

Я продолжаю гладить его по лицу, но встретившись с пронзительным, каким-то странным взглядом замираю.

-В чем дело? – тихо спрашиваю, отчего-то становится не по себе.

-Во мне, - отвечает он, выбивая у меня почву из-под ног.

-В каком смысле?- уточняю, ничего не понимая.

-Во всех.

-Что случилось, Олеж? – спрашиваю со страхом, напуганная его этой загадочностью и меланхолией.

-Случилось то, что не должно, Чайка! –тяжело вздохнув, опять выдает он очередную загадку. Но я каким-то шестым чувством ощущаю, что это касается меня. И сердце начинает колотиться, как бешенное, поскольку что-то творится в душе моего зануды. Что-то для себя в эту минуту он решает, по глазам вижу, и мне страшно сделать что-то не так, совершить очередную ошибку, которая знаю, станет фатальной. Поэтому осторожно ступаю на тонкий лед и задаю вопрос;

-Почему?

-Потому что не правильно.- с горечью признается он.

-Сдались тебе эти правила?! – через чур горячо восклицаю и тут же жалею. Не стоило это говорить. Не стоило!

- Я уважаю правила. Когда следуешь правилам, жизнь протекает без проблем, -спокойно парирует он.

-И у любви, по-твоему, должны быть правила? – понимаю, что это опасный поворот, но все эти намеки и загадки пугают, я теряюсь.

- У любви в особенности. Если у любви нет никаких границ, рамок и правил, как понять, что поступаешь верно? Если человека любить несмотря ни на что, к чему тогда стремиться? Где нет дисциплины, нет правил, там нет счастья! –пустился он в очередные рассуждение, на которые я не знала, что сказать. Хотя он, похоже, и не ждал от меня какого-то ответа. И от этого становилось как-то горько.

-А что для тебя счастье? – произношу тихо.

-Порядок и покой. – отвечает так же тихо, смотря куда-то вдаль.

-Это не счастье, это комфорт, Гладышев. А чем больше удобств, тем меньше храбрости.

Он усмехается.

-Твоя правда, Чайка.

-А это не моя, Олеж, а мудрых людей. Еще Достоевский писал; «Нет счастья в комфорте, счастье покупается страданием», - процитировала я недавно прочитанное «Преступление и наказание».

-А я уже настрадался, Ян, на три жизни вперед. Устал. – невесело подводит он итог. – И ни сил не осталось, ни смелости.

Я собираюсь сказать, что моей смелости и сил хватит на двоих, но Гладышев, тяжело вздохнув, сворачивает разговор.

-Ладно, давай спать, малыш, -ласково произносит он. И меня как-то сразу отпускает от тона его голоса. Странное, неприятное ощущение от разговора улетучивается, но осадок все же остается. Поэтому уснуть я не могу, обдумывая, что творится в голове и сердце у этого мужчины. Я не дура и подоплека разговора мне ясна, но вот горячее дыхание и крепкие объятия сбивают с толку.

Гладышев прижимается к моей спине грудью, зарывшись лицом в мои волосы. Его пальцы нежно скользят по коже, вырисовывают какой-то узор на моем животе, отчего по венам разливается терпкое возбуждение, а по телу проходит сладкая дрожь. Мы уже несколько недель не были близки, а учитывая все события, кажется будто вечность. Словно это было в прошлой жизни и сейчас все видится таким странным. Страшно сделать лишнее движение. Все, как в первый раз.

Я осторожно пододвигаюсь ближе, чувствуя ягодицами, что мое желание взаимно. Прогибаюсь, Гладышев сжимает мое бедро стальной хваткой, пытаясь остановить.

Я опять ничего не понимаю. Оборачиваюсь, вглядываюсь в его лицо в темноте, но ни черта не вижу. И тут чувствую нежное прикосновение холодных пальцев к своему лицу. Они скользят так легко, как крылья бабочки, изучающе и в тоже время ласково. И щемит от каждого их касания, потому что в этот момент мы ближе, чем когда – либо еще. Ибо нежность, на мой взгляд, более возвышенное чувство, нежели любовь. Гладышев не впервые был со мной нежен, но никогда так открыто, так трогательно.

-Что ты делаешь?- шепчу охрипшим голосом, от вставших комом в горле, слез, желая, что бы он, наконец, сказал о своих чувствах, ибо я устала гадать и надеяться.

- Запоминаю самую красивую девочку на свете, - тихо, едва слышно, но меня эти слова оглушили, пошатнули мой мир, потому что я сердцем чувствовала, что это Гладышевское «люблю». Такое вот сотканное солью, нежное….

-Я люблю тебя, - так же тихо, скользя губами по его плечу.

-Спи малыш, - нежный, едва ощутимый поцелуй в лоб.

-Сплю, - шепчу, закрывая глаза.

На душе так светло, так хорошо. И я засыпаю со сладкой улыбкой, желая продлить этот момент, как можно дольше, потому что в это мгновение между нами гармония, а она действительно самое главное в жизни, в этой гармонии и заключено счастье. И я счастливая. Сегодня ночью я такая счастливая, дыша с ним в унисон, свернувшись в клубочек в его объятиях, слушая мерный стук его сердца.

Утро тоже начинается со стука. Правда это тук-тук не имеет ничего общего с биением сердца моего Зануды, оно раздражающее и настырное. Открываю глаза и с удивлением обнаруживаю, что одна. Интересно, сколько же я спала? Сладко потягиваюсь, и накинув на себя Олежкин халат, в котором я брожу всю эту неделю, так как до сих пор не перевезла свои вещи, иду на поиски его хозяина.

Но каково же мое удивление, когда на кухни меня встречает преклонного возраста женщина, отбивающая мясо.

-Доброе утро! Я вас разбудила?- холодно произносит она, глядя на меня ничего не выражающим взглядом.

-Где Гладышев?- грубо спрашиваю, поскольку мне совершенно не нравится все это.

-Олег Александрович уехал на работу, просил вам передать, чтобы вы отдали мне ключ, когда пойдете, - вот так бесстрастно, будничным тоном меня убили. Стою, пытаясь понять, что это все значит. Оглушенная, дышу глубоко, не веря.

-В смысле? –тупо переспрашиваю.

-Что в смысле?- высокомерно приподняв бровь, произносит женщина.

Я качаю головой, разворачиваюсь и решительно направляюсь в спальню, путаясь в халате.

Закрываю двери и начинаю прокручивать то, что сказала эта женщина, пытаясь найти в ее словах что-то, чего там нет.

Нет, он же не может нести такой бред!

Что это, бл*дь, за шутки такие?!

Хватаю телефон, набираю номер, который выбит в моей подкорке, но в ответ - « Абонент временно недоступен, попробуйте позвонить позже».

Прикусываю костяшки пальцев, дышу рвано. И не верю, не верю, не верю!!! Что же ты творишь, Олеженька?! Что же ты делаешь?! Что делаешь….

Сейчас вчерашний разговор становится понятным. И то осчастливившее меня «люблю» превращается в «прощай», и от этого накатывает дикое, безумное отчаянье.

Нет, нет, нет! Этого быть не может! Сердце его не обманешь, а оно кричало, что любит он меня. Любит!

Неужели опять намечтала, неужели опять поверила в то, чего нет?

Подхожу к кровати, сажусь, тяжело сглатываю. Закрываю глаза, пытаясь, успокоится. Но внутри все рвется на ошметки от разочарования и боли, ломается, рассыпаясь на осколки.

Господи, сколько, сколько же можно? Сколько я буду бежать за ним без оглядки, когда он уходит? Склеивать, собирать себя по кусочкам, по пазликам, когда он раз за разом беспощадно разрушает и ломает? Сколько же, Господи, я буду отдавать, не прося ничего взамен? Не могу, не могу так больше, не могу! Не теперь, когда познала, как это, когда он мой и днем и ночью. Когда нет никаких условностей и запретов, когда есть только я и он, и то, что между нами. Не теперь, когда я хоть на миг поверила в его «люблю». И я до сих пор верю, иначе не могу, иначе я просто загнусь и умру от боли. От свирепой, сжирающей меня боли.

Я не помню, как покидала его квартиру, как отдавала ключи. И слава Богу! Слишком унизительный это момент, слишком болезненный.

Пытаюсь анализировать, но в голове такой сумбур, что меня хватает лишь на то, чтобы добраться до моей ( моей ли?) квартиры, лечь на диван и скулить, накрывшись одеялом с головой, выплакивая очередную обиду. Вот только это уже не просто обида, это сама жизнь. Моя жизнь, которая утекала из меня с каждой слезинкой. У всего есть предел, у любви и жертвенности тоже. Так вот сейчас настал предел моей. Сейчас во мне умирала любящая Янка, готовая на все ради мужчины, который ее убил, который свое «я», как и всегда, поставил выше ее «мы». А она все равно молила сделать что-нибудь, корчилась во мне, просила. Потому что даже сейчас она ради него хотела жить.

И спустя четыре дня, за которые ни разу Олег не позвонил мне, я пошла на поводу ее слез. Подняла себя и твердо решила, что сегодня расставлю все точки над «i», ибо больше так не могу. Определенность никогда не причиняет боли. Боль причиняет лишь всякое «до» и «после». Поэтому я хочу взглянуть в его глаза и понять, сказанные в темноте, слова могут быть правдой? Или для правды нужен лишь яркий свет?

Собираюсь тщательнейшим образом. Я сегодня должна быть безупречна. Зачем? Наверное, чтобы при встречи с Гладышевым чувствовать себя увереннее, чтобы хоть как-то поднять растоптанную самооценку, хотя это такая глупость. Теперь уже абсолютно наплевать на все, именно поэтому я отправляюсь прямиком к нему в офис, и вызвав Людмилу, прошу передать, что жду ее начальника в кафе на втором этаже. Она узнает меня сразу, и ничего не спросив, лишь коротко кивает и уходит.

А я иду, занимаю место на своей Голгофе. Заказываю капучино и жду.

То, что Гладышев здесь, чувствую еще до того, как он подходит к моему столику. У любимых мужчин особая энергетика. Они как радиоволна, на которую ты идеально настроена, и словишь, стоит чуть появиться на горизонте.

Вот и я ловила, отсчитывая секунды, настраиваясь, чтобы достойно встретить взгляд голубых глаз. Встретила, создала видимость, а внутри все заныло от тоски. Сжимаю горячий стакан с кофе, обжигая ладони, приводя себя немного в чувство, пока он делает заказ.

-Ну, надеюсь, это что-то действительно серьезное, потому что у меня из-за тебя нарушились все планы, - не щадя, бьет он с первой же фразы.

-У меня из-за тебя нарушилась вся жизнь, но я, как видишь, не жалуюсь, - парирую с усмешкой, ставя кружку на стол, чтобы дрожащие руки не выдали моего волнения.

-А что ты делаешь?

-Констатирую факт! – спокойно, сжимая под столом кулаки так, что ладони саднит от впившихся в них ногтей. Гладышев лишь хмыкает.

-И что же настолько важное ты мне хочешь сообщить, что не может подождать до вечера? – иронично спрашивает он, вальяжно развалившись напротив.

- А что, мы должны были встретиться вечером? – язвлю я, начиная, заводится.

-А разве сегодня не среда?

Это снисходительное замечание отдается острой болью во мне, от которой едва ли не задыхаюсь. Глаза начинает жечь от подступающих слез, но я глотаю колючий комок в горле, обдирая все нутро.

Смотрю на Гладышева, вкладывая в свой взгляд ту агонию, что раздирает меня на части.

-Ты издеваешься? – дрожащим от слез голосом.

-Почему? –невозмутимо пожимает плечами.

-Не прикидывайся! Что, бл*дь, за детские игры?! – закричала я, уже не сдерживая себя.

-Не ори! – рыкнул, поддаваясь вперед.

-А ты не веди себя, как придурок! Думаешь, после всего мы вернемся к «средам» и «пятницам»?

-После какого «всего», Чайка? Ты, что всерьез думала, что что-то вдруг изменилось, только потому, что я в очередной раз вытащил тебя-дуру из дерьма? – насмешливо интересуется, мастерски разыгрывая изумление.

-Какой же ты урод, Гладышев! Зачем тогда ты примчался ко мне в Рубцовск? – выплевываю, не в силах больше ходить вокруг да около.

-Пожалел. Не чужая же ты мне все –таки, - спокойно парирует, а у меня все обрывается внутри от боли.

-Зачем ты так?- тихо, не скрывая горечи.

- А зачем ты спрашиваешь, если не хочешь знать ответ?- зло, прожигая меня яростным взглядом загнанного зверя.

-Потому что надеялась, что он будет иным!- кричу от обиды и унижения, глядя в эти бездушные глаза.

-И что теперь? Какие твои действия? Проглотишь, забудешь, и продолжим, как ни в чем не бывало? – вопрошает, давя на меня, растаптывая своим презрением.

Я захлебываюсь слезами. Не получается у меня уйти красиво, эффектно, с гордо поднятой головой, только вот так - по-уродски, униженно поджав хвост. От этого становится еще горше. Прячу лицо в ладонях, пытаясь, успокоится. Не сразу, но мне удается это сделать. Встаю, иду в дамскую комнату, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к следующему раунду, хотя зачем? Давно уже ясно, что проиграла. Но надо доиграть эту роль до конца.

Возвращаюсь, Гладышев, взглянув на меня, мрачнеет. Интересно, ему стыдно или противно?

Собравшись с духом, сажусь напротив, и ровным насколько это возможно голосом сообщаю;

-Я больше не хочу продолжать наши отношения.

-Ты же говорила, что тебе без меня больнее?- приподнимает насмешливо бровь, делая глоток и тут же морщится.- Фу, ну, и кофе у них тут.

А меня это замечание шарахнуло со всей дури своей неуместностью. Как он может быть таким мерзким? Что с ним, мать его?! Даже для него это слишком.

У меня тут вопрос «жизни и смерти» решается, а он про какой-то долбанный кофе. И «проглотить» бы очередную обиду, какая разница уже-одной больше, одно меньше, да сыта по горло. Пережрала, что обратно лезет. Но и сил нет, чтобы высказать свое возмущение. Да и какой уже смысл? Все равно все для себя решила.

-Говорила,- подтверждаю со вздохом. – Глупая была. Сейчас понимаю, что лучше, Гладышев, подыхать без тебя, чем с тобой, если ты мне больше ничего предложить не можешь.

Пытаюсь за улыбкой скрыть боль, не знаю, получается ли, но я все равно растягиваю фальшиво губы и смотрю на Гладышева, хотя мне стоит это огромных усилий. Он неопределенно хмыкает и бросает нетерпеливый взгляд на часы. Весь его вид так и кричит «Давай быстрее, девочка, не трать понапрасну мое драгоценное время». В этом весь он - все у него по делу, без лишнего трепа и хождения вокруг да около. И я люблю его таким и в тоже время ненавижу. Знаю, что не бывает мужчин, с которыми легко и просто ужиться, без всяких забот и проблем. Но у каждой женщины появляется в жизни такой, с которым она хочет пройти все сложности. Мужчина, с которым я хотела и хочу этого, сидит напротив, скучающе постукивает пальцами по столешнице и вообще не заморачивается. Ему пофиг, совершенно, абсолютно наплевать.

И я его не понимаю, просто отказываюсь после этой странной недели, что мы пережили. Наверное, лучше бы он никогда не показывал мне, что может быть другим, не заставлял чувствовать себя любимой. Потому что раз попробовав, я больше не согласна на меньшее. Как писал Ремарк : «Дай женщине пожить несколько дней такой жизнью, какую обычно ты ей предложить не можешь, и наверняка потеряешь её. Она попытается обрести эту жизнь вновь, но уже с кем-нибудь другим». Я не хотела с другим, но и с ним-больше не хочу так, как раньше.

-Не могу,- твердо и без колебаний отрезает он.

-Почему?- отчаянно, всматриваясь в такое любимое и такое чужое в эту минуту лицо.

-Смысла не вижу, -пожимает плечами, а у меня кончаются все слова. Боль достигает такого предела, что хочется умереть.

-Ты ведь для себя давно все решил, да?- шепчу, вдруг ослепленная догадкой. И когда он отводит взгляд, у меня вырывается смешок.

-Ненавижу тебя! – шепчу, словно сама себе.

- Мне жаль, Ян! Наши отношения изначально были ошибкой и ….

-Замолчи, - цежу, закрывая уши. Меня трясет от накатывающей боли и отчаянья, - Уходи, Гладышев. Уходи, сейчас же! Уходи, если тебе плевать, что ради тебя билось мое сердце, что я жила ради тебя и готова была на все. И это не просто красивые слова, это чистейшая правда. Тебе лишь стоило щелкнуть пальцами. Потому, что я любила тебя, Гладышев, и люблю так, как любят в жизни только раз. И ты этот «раз» профукал. Пусть для тебя я и одна из многих, но сомневаюсь, что найдется еще такая дура, которая полюбит тебя со всеми твоими задвигами. А я…да, я - та дура, Олеженька, у которой счастье тобой начиналось и тобой же закончилось. Поэтому уходи, Гладышев, пока эта дура во мне не начала умолять об обратном.- мой голос срывается, и я замолкаю.

Мы смотрим друг на друга в последний раз, ему нечего мне сказать, а мне…Мне хочется кричать: Смотри! Смотри, что ты со мной сделал! Смотри в эти потухшие глаза, когда –то сиявшие мириадами звезд, смотри на эти искусанный до крови губы, в попытках сдержать слезы причиной, которых всегда был ТЫ! Смотри на осколки сердца, которое ты разбил, а ведь оно лишь для тебя одного билось. Только для тебя! Хотя, это уже неважно. Теперь уже все неважно. Просто смотри, ибо нам больше нечего друг другу сказать, ибо ничего больше не осталось, кроме киношного «прощай!».

Но никогда я тебя не прощу, Гладышев! Никогда!- шепчу, глядя ему вслед, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не зареветь, чтобы не сорваться и не побежать за ним.

Нельзя! Нельзя, нельзя, нельзя! – как мантру повторяю, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью отрезвить себя. Запиваю горечь потери остывшим кофе, но становится еще поганей.

Терпи, Яночка, терпи! Ты же сильная девочка, терпи. И не плачь, только не плачь! Тебе нельзя, иначе на коленях за ним поползешь, умоляя, чтобы вернулся. А это уже дно, апофеоз твоего унижения.

Лучше уж потерять его, вырвать с корнем, чем день за днем медленно умирать, агонизируя. Пусть будет больно, пусть невыносимо, но только так - через страдания обретается покой и счастье. И ты будешь счастливой, будешь. И однажды поймешь, что эти хождения по мукам были не зря. Только потерпи, немного потерпи. И ты забудешь, слышишь?! Забудешь.

Да, забуду. Только сейчас нужно отвлечься, чтобы не плакать.

Достаю лихорадочно телефон и ищу номер Пластинина, поскольку только он может помочь с залом. А мне срочно, во что бы то ни стало нужно попасть на тренировку. Только так смогу отвлечься, иначе утону в слезах. А плакать нельзя, никак нельзя…