Глава 1 · Туда ему и дорога…

Суд над Степаном Пырей вышел непростым.

На кругу Гаврила Трофимович выложил всю картину как есть. Не приукрашивал ни в одну сторону, ни в другую.

Наш станичный эскулап Семен Петрович сперва ругался и Пырю отпускать не хотел. По его словам, рана тяжелая, болезному нужен покой. Но дело было уж больно серьезное. Да и сам Степан, когда услыхал, из-за чего в лекарской поднялся сыр-бор, на месте усидеть уже не смог.

В итоге его привезли на возке и усадили на лавку. Выглядел он неважнецки. Лицо серое, губы пересохшие. Видно было, как рана, полученная от горца, при каждом движении отдает болью.

Все началось с обвинения за связь с Бабушкиным. Были тут нами пересказанные показания убитого Ваньки Семушкина, царствие ему небесное. К ним добавились признания самого писаря, которого к тому времени уже разговорили. Ну и, конечно же, улики материальные — награбленное разбойниками добро, часть которого на момент задержания преступника уже перекочевало в седельные сумы Бабушкина.

Однако после обвинения пришло время защиты. И тут уж мы с Асланом замолвили словечко на пользу Степана, чтоб все было по справедливости. Рассказали о последнем бое, где Степан принял правильную сторону и даже отличился храбростью. А вдобавок получил ранение, можно сказать «искупил грех кровью».

— Бабушкин ему орал, чтоб тот стрелял, — рассказывал я. — Аслан был уже совсем рядом, и оружие у Пыри наготове имелось. А Степан развернул карабин в другую сторону. Снял абрека, который в Аслана целился, и сразу кинулся на второго с кинжалом. От него эту рану и получил.

— Так и было, — подтвердил Аслан. — Ежели бы Пыря тогда не помог, может, я бы тут сейчас и не стоял.

Степан опустил голову и сжал пальцы в кулак. Видно было, что все равно не гордился собой, а стыдился. Думаю, что все-таки имелась еще совесть у этого казака. Не продал ее Бабушкину с концами.

Старики заговорили. Начиналось самое сложное. Нужно было решать, что с ним делать.

С одной стороны, все ясно. Пыря связался с Бабушкиным, позарился на легкие деньги, подрядился в охрану, хотя видел, что дело у писаря мутное. Не малолетка, чай, все понимал. Тридцать семь годов, в походах бывал, службу знает.

С другой стороны, вспоминали его прошлые заслуги и прегрешения.

— Мы с ним с турком на кордоне воевали, — хмуро сказал один седоусый казак. — Справно он служил тогда. Было дело, мне жизнь спас. Пулям не кланялся.

— И с конокрадами под Тихой балкой отличился, — добавил Анисим Степанов. — Один из первых тогда в бой кинулся, это многие видали.

— Да и теперь же крови казачьей Пыря не пролил, — поддержал Трофим Бурсак. — Худо сделал, вестимо, что спутался с этим писарем хитромудрым, в том спору нет. Но ведь опомнился ж в последний миг…

— Кабы дальше по той дорожке шел, то и была бы кровь, куда без этого! — зло бросил кто-то.

Круг загудел и Гавриле Трофимовичу пришлось прикрикнуть, чтобы всех угомонить.

Старики еще долго перетирали прошлое Степана. Вспомнили, как после смерти жены Пыря выпивать стал чаще, да как в долги влезал. Припомнили как на кругу громче всех орал да не ради станичной выгоды. Теперь-то всем стало ясно, откуда тогда ветер дул, и чьим языком Пыря говорил.

— Бес попутал да змий зеленый, — заключил дед Игнат, сидевший рядом с атаманом. — Не его первого, не его последнего. Но одно дело вот так оступиться, а другое — своим в спину ударить.

Гаврила Трофимович поднялся.

— Решение такое предлагаю, казаки. Степана Пырю из станицы гнать не будем. Дадим ему искупить вину за связь с Бабушкиным и разбойниками, за бесчестное поведение и за то, что клюнул на легкие деньги. Льгот и выплат положенных его лишим.

Пыря сидел неподвижно, никак не реагируя на приговор, но было видно, что слушает внимательно. А Строев продолжил:

— А когда рана его заживет, отправим на год служить на дальний кордон. Пущай искупает свою вину.

Понятнее дело, что Пыря в свои тридцать семь лет староват уже для строевой службы, в резерве давно находится, а не в служилом разряде. Но песок из одного места пока не сыплется, так что и правда пущай послужит.

Гаврила Трофимович помолчал и добавил глядя на обвиняемого:

— Но есть и другой путь, Степан. Коли служить не хочешь, можешь принять наказание розгами на площади при всех. Публично. И после того живи как знаешь.

Вот тут Пыря вскинул голову. В глазах его мелькнуло возмущение и обида. Без слов было понятно, что он никогда не выберет позор в виде публичной порки.

Степан попытался подняться с лавки. С первого раза не вышло, качнуло его, но он все же встал, опираясь рукой о стену.

— Службу выберу, братцы, — сказал он глухо, но уверенно. — Хоть куда пойду, и искуплю.

Никто не сомневался в подобном его решении. Но все молчали, словно ждали еще чего-то.

Тогда Степан обвел взглядом круг, тяжело вздохнул и добавил:

— Простите, казаки. Бес попутал, да и змий зеленый, будь он неладен. Повелся я, послушал Бабушкина, видать сам ума не нажил. Думал, деньгу легкую заимею, а вышло…

Не договорив, он махнул рукой с досадой. Потом сглотнул и перекрестился.

На том вопрос с Пырей и решили.

К нему подошел Семен Петрович, осмотреть болезного. Видно было, что Степан держался из последних сил.

Степан Пыря, каким бы дурнем не был, все же он из наших. А вот писарь иногородний так просто отделаться не должен.

Привели Бабушкина.

Понятное дело, он не казак, чтобы его провинности разбирать на станичном кругу. Однако разговоров вокруг земли для переселенцев было слишком уж много. А потому атаман решил сперва объяснить станичникам подноготную всех интриг вокруг этой темы, а уж потом передавать Бабушкина по гражданскому ведомству.

— Бабушкин, — начал Гаврила Трофимович спокойно, — скажи-ка нам, как вышло, что ты награбленное у разбойников скупать решил?

— Какое награбленное? — всплеснул руками тот. — Гаврила Трофимович, я, бывает, что-то покупаю, что-то продаю. Ко мне всякий люд ходит, порой товар приносит. Мне откуда знать, краденое оно или нет?

— Значит, не знал, с кем встречался? — усмехнулся в усы дед Игнат, хитро прищурившись.

— Да откуда же мне знать-то? — Бабушкин даже обиду изобразил.

— А церковное серебро тоже по случаю скупал? — сухо спросил кто-то из стариков.

Бабушкин моргнул. Снял очки, протер, хоть они и не запотели, снова водрузил на нос.

— Какое еще церковное серебро? — изобразил непонимание.

— То самое, что ты себе в переметные сумы набивал, — сказал Гаврила Трофимович. — Или хочешь сказать, само оно туда насыпалось, а ты и не заметил?

Все заулыбались ехидно, а Бабушкин даже не покраснел. Вот все ему как с гуся вода. Возмущенно затряс головой да замахал руками:

— Да я как увидел, так обомлел, что не сразу даже понял в чем подвох! Когда сообразил, то хотел отказаться. Да не успел. Эти ваши казачата налетели внезапно, пальбу подняли, разбойников тех перебили. А я-то как раз хотел тех душегубов на чистую воду вывести! Думал, соберу доказательства, а потом мы их всех по закону и арестуем, как положено. Нельзя же без особого разрешения людей стрелять всем кому попало. Даже если это разбойник, вначале надо вину доказать, судить, а потом уж наказывать. А казачата ваши… Сорвали мои планы. Там такая свара началась, что не до разговоров стало.

Да уж, хитрец. Знает, что никто ему не верит, но все равно не сдается, вертится, как уж на сковородке.

— То есть ты хочешь сказать, что первый раз с этими разбойниками встретился? Раньше не сообразил, что пора их на чистую воду выводить? — весело ухмыльнулся я. — И в Пятигорск скупщику награбленное не ты привозил, а твой брат-близнец?

В первую секунду не все поняли, что я шучу. А когда дошло, то казаки дружно грянули громким смехом.

Бабушкин наконец потерял самообладание. Невинные глазки за стеклами очком вдруг сузились, зло зыркнув на меня.

— А ты, Григорий, помалкивай. Мал еще!

— Сам-то может и мал, да для станицы сделал не мало, — вступился за меня дед Игнат, и голос его зазвенел сталью. — А ты отвечай, паскуда, когда спрашивают. Не юли тут.

— Не понимал я, говорю же… — пробормотал Бабушкин, но уже с меньшей уверенностью. — Откуда ж мне было знать…

Атаман достал несколько бумаг, вначале показал всем желающим, а потом самому Бабушкину. Часть настоящие, часть поддельные, но все эти документы проходили через руки Бабушкина и все его подписью были заверены.

Я увидел, как заволновался писарь, снова протирая очки. Понял, наконец, что крыть нечем, теперь уж точно не отвертится.

— Вот, гляди, — сказал атаман. — Бумаги знакомы?

Бабушкин долго щурился, изображая чуть ли не абсолютную слепоту.

— Впервые вижу, — не найдя разумных доводов, писарь пошел в отказ прямо в лоб. — Подбросили мне. Или вы сами их написали. Мало ли нынче грамотных развелось. Вон казачата даже умеют…

— Так тут твоя подпись, паскуда!

— Не моя! — чуть ли не взвизгнул Бабушкин. — Не ведаю, кто это сделал! Подделка!!!

— Значит, и подпись не твоя, и товар не твой, и серебра не видел, и людей не знал? — покачав головой, с усмешкой подвел итог атаман.

— Именно так, — торопливо кивнул Бабушкин. — Все так и есть. Завистники оклеветали.

Старики больше не имели к писарю вопросов. Всем и так уже было все ясно.

Гаврила Трофимович тоже устал от такого «суда» и только махнул рукой:

— Хватит, нет уже моего терпения больше. Будем заканчивать этот цирк. Бумагу составим и завтра с конвоем отправим этого деятеля в Пятигорск. Пущай полицмейстер дальше с ним разбирается.

Бабушкин сразу побледнел, хотя по лбу его катились капли пота. Холодного, вероятно.

— Гаврила Трофимович… Да за что же? Я же человек мирный. Вспомните, как я вам помогал!

Атаман поморщился от тех воспоминаний, ничего не ответил. Только кивнул двоим казакам.

Вяло упиравшегося писаря подхватили под руки и утащили прочь. Он еще оглядывался, пытался оправдываться, искал сочувствия хоть у кого-нибудь, но не нашел. Насколько я видел, всем было противно. И когда Бабушкина увели, собравшиеся испытали наконец некоторое облегчение.

Аслан подошел к Строеву.

— Гаврила Трофимович, дозволь мне с конвоем идти.

— Тебе-то зачем? — внимательно посмотрел на него атаман.

— Все равно в Пятигорск надо, — ответил Аслан. — Алене да сыну кое-чего купить хотел. Заодно пригляжу, чтобы эта паскуда никуда не свернула по пути.

— Добре, езжай, но только не один. С тобой еще троих отправлю. До Пятигорска доведете, сдадите как положено.

— Слушаюсь, атаман, — кивнул Аслан.

На том и порешили.

Станичники расходились, обсуждая случившееся. Мы с Асланом тоже собирались по домам, когда к нам подошел Гаврила Трофимович. Остановился рядом и глянул на меня своим фирменным взглядом. Я сразу понял, что у того дело имеется.

— Видали, как извивался, собака? — негромко спросил он.

— Как не видать, — ответил я. — Он по этой части мастак. Еще неизвестно, как его дело в Пятигорске решат. Может, откупиться попробует или вступится кто-нибудь, нам пока неведомый. Покровитель, так сказать. Я тому нисколько не удивлюсь.

Аслан угрюмо кивнул, соглашаясь с моими опасениями.

Гаврила Трофимович оглянулся. Несколько казаков еще топтались неподалеку, но близко никто не стоял. Мои пацаны кучковались поодаль и делали вид, что обсуждают что-то важное.

— В Пятигорске он еще пуще языком молоть начнет, — продолжил атаман. — Там его полицейские да чиновники допытывать станут. А у этой паскуды язык длинный и память больно хорошая.

Я кивнул, поняв, к чему он клонит.

— Вот так, Гриша. Он, стервец, знает, где у нас что криво проходит. И теперь точно начнет выворачивать, лишь бы самому выпутаться.

— Еще и сверху приплести может.

— Приплетет, как пить дать. С три короба наплетет, а потом из Пятигорска сюда с проверкой нагрянут, а то и из Ставрополя. Бабушкину себя отмазать надо любой ценой. Он и так под наблюдением был за прошлые провинности, а теперь уж…

Выходило, что самый надежный вариант — это если писарь до Пятигорска вовсе не доедет. Все мы это понимали. Гаврила Трофимович помолчал.

— Дорога до Пятигорска не близкая, на ней всякое случиться может… — тихо произнес он наконец. — Арестант дурить начнет. Бежать, к примеру, попробует. Али под лошадь попадет. Мало ли…

— Понял, Гаврила Трофимович, — ответил я и перевел взгляд на Аслана.

— Вот и добре, — сказал атаман и пошел в правление.

Мы с Асланом остались стоять молча.

— Ты ведь тоже понял, что он сказал, братка? — спросил я.

— Понял, Гриша. Не дурак, чай.

— Сделаешь?

— Сделаю. Что еще остается? Дело худое, но раз надо… — Аслан хлопнул меня по плечу. — Не доедет, не беспокойся.

Я посмотрел на него и вздохнул.

Аслан ушел к себе собираться в дорогу, а я направился домой. По пути дал своим парням задание для самоподготовки. Снег поскрипывал под сапогами, и я отчего-то вспомнил про Турова. На кругу он сегодня отсутствовал, да и вообще давненько его не видал.

До выселка Феофановича я добрался привычно. Меня сопровождал Хан. Похоже, он уже полностью оправился от былых ран. Да одно то, как недавно уделал Бабушкина, не дав тому выстрелить в меня, о многом говорило.

Правда, и лопал теперь в три горла. Лишь бы с таким аппетитом не разжирел да маневренность не потерял.

Мерин Сапсан шел спокойно. Я не торопился, ехал, погруженный в свои мысли. В целом проблема Бабушкина, кажись, решилась. Да еще способом, о котором никто и подумать не мог.

Правда, свято место долго пусто не бывает. На его должность, присматривать за переселенцами, конечно, кого-то назначат. Может из нынешних иногородних найдется кто, а может из тех, которые скоро прибыть должны. Там-то народу много будет… Ладно, придет время — там поглядим.

Выселки Турова встретили меня тишиной.

На базу был порядок. Собаки молчали. На первый взгляд ничего худого не заметил.

Удивило другое — Феофанович не вышел встречать. Обычно он каким-то шестым чувством чуял, что я еду. Стоило мне объявиться, и он уже тут как тут.

Но не в этот раз.

Я привязал мерина, подошел к двери и осторожно постучал. В ответ тишина. Постучал еще раз.

— Семен Феофанович! — позвал я. — Ты живой там? Проведать решил, а ты и не встречаешь!

Ответа не было. Мне стало уже не по себе.

Я шагнул к окну, чтобы заглянуть внутрь, и заметил возле крыльца женский платок на крючке. Вроде как смутно знакомый.

И в этот момент из-за угла дома донесся тихий женский смех. Сдержанный такой, голос взрослый. Явно не молодая девица хохочет.

Следом услышал непривычно ласковый голос Турова:

— Ну и хохотушка ты, оказывается, Татьяна Дмитриевна. Приятно слушать.

Наконец-то до меня дошло, что здесь происходит, и я облегченно улыбнулся.

Теперь все стало на свои места. Семен Феофанович, значит, совсем не хворает. Скорее уж наоборот, чувствует себя получше многих.

Я собрался было тихо уехать, сделав вид, будто меня тут не было. Но не судьба. Из-за угла вышел довольный Туров в кое-как заправленной рубахе и со взъерошенными волосами. Таким я этого матерого казака еще не видывал.

За его плечом появилась Татьяна Дмитриевна Тетерева. Темное платье, на плечах шаль. Обычно строгая прическа сделана наспех, несколько прядей выбились у виска.

Увидев меня, она вначале будто бы испугалась, а потом, узнав, расслабилась. Смотрела спокойно, хотя щеки ее налились румянцем от смущения.

Я кашлянул в кулак, тоже изображая смущение.

— Прости за беспокойство, Семен Феофанович, — сказал я. — Я уж думал, что ты приболел, вот и решил проведать.

Туров весело прищурился, улыбаясь.

— Проведал? — спросил он.

— Проведал, — кивнул я. — Вижу, здоровье у тебя крепкое, даже завидно чутка.

Татьяна Дмитриевна отвернулась, будто поправить шаль. Слушать подобные мужские намеки — это перебор было даже для взрослой опытной женщины.

— Гриша… — заметив реакцию своей возлюбленной, грозно глянул на меня Туров, предупреждая от лишних шуточек.

— Все, все! — поднял я раскрытые ладони. — Понял, не дурак, дурак бы не понял. А я немой, глухой и вообще мимо проезжал.

— Вот и езжай пока что мимо, — буркнул Туров, бросив быстрый взгляд на Татьяну Дмитриевну. — А завтра привози своих башибузуков.

— Добре! Семен Феофанович, буду, — улыбнулся я. — И если помощь какая нужна, ты говори, не стесняйся.

— Иди уже, — цыкнул мастер на меня.

Я с трудом сдержал улыбку, отвязывая Сапсана. Уже собирался запрыгнуть в седло, как Туров подошел ближе и сказал тихо:

— Ты чего приезжал-то?

— Да, ничего особого, — махнул я рукой, убрав улыбку, — почуял что-то, а чего и сам не пойму, вот и приехал.

Туров кивнул, задумавшись.

— Жив я, здоров. Нечего беспокоиться попусту.

— Это уже понял, слава Богу.

Я отъехал шагов на сто и оглянулся. Туров и Тетерева стояли рядом и глядели мне вслед. Признаться, я только рад буду, если у них все сладится. Любви все возрасты покорны. А уж эти близкие мне люди счастья заслуживают не меньше других.

Конвоиры вернулись через два дня, ближе к вечеру. Я как раз был возле правления, заходил к атаману кое-что согласовать по полосе препятствий. Днем солнышко светило, а к вечеру, как только оно скрылось за холмами, стало зябко.

Сначала услышал стук копыт. Потом из-за поворота показалась четверка казаков. Аслан сидел в седле ровно и смотрел на меня напряженно. Мне аж почудилось, что наш план медным тазом накрылся.

Гаврила Трофимович вышел на крыльцо почти сразу. Видать, и сам их ждал.

— Ну? — спросил он коротко.

Один из казаков спешился, поправил папаху и вытер лоб рукавом.

— Не довезли живым, Гаврила Трофимович.

— Чего ж так?

Казак покосился на Аслана. Тот спешился и сам подошел к крыльцу.

— Дурить писарь начал, — сказал он глухо. — Сперва просился по нужде, а потом рванул. Мы крикнули, да куда там. Пришлось стрелять по ногам.

— Попал?

— Попал, да вот только не в ноги. Нагнулся он неудачно, аккурат в спину пуля его и догнала. До Пятигорска он уже холодным доехал.

— Получается, довезли все-таки? — не сдержал скрытой радости и мрачно пошутил атаман.

— Довезли, — ответил ему Матвей Трошев. — Полицмейстеру тело сдали. Ну и все бумаги тоже, как полагается. Спрашивали они нас обо все в подробностях, а Аслану в конце даже бумагу выдали.

После этих слов казака, Аслан вынул из-за пазухи сложенный лист и протянул его атаману. Гаврила Трофимович пробежал глазами и удовлетворенно кивнул.

— Добре. Что ж тут поделать, видать, у этого Бабушкина судьба такая. Получил по заслугам.

Я стоял возле крыльца и смотрел на Аслана. Ради блага станицы ему пришлось против закона пойти. Но что тут поделать? Иначе могло обернуться куда хуже для нас всех. А так Бабушкин сполна ответил за свои грехи. Туда ему и дорога.