Глава 21 · Парадокс времени

Шермиции прошли отлично. Нас отметили особо, а после состязаний мы вернулись в Волынскую.

Парней я отпустил до послезавтрашнего утра. После испытаний настроение у всех было приподнятое, но устали мы знатно, да и синяков со ссадинами хватало. Отдых заслужили все, поэтому своей железной командирской волей я даровал им два дня роздыху.

Сам бока отлеживать не стал: по хозяйству дел всегда хватало. Покопался на базу то с одним, то с другим, потом устроился под навесом, разложил свой немалый арсенал и принялся за чистку оружия. Это занятие всегда меня успокаивало. Почти медитация, что сейчас, что в прошлой жизни.

Хан сидел рядом на широком столе и с любопытством следил за мной. Даже запах оружейного масла его не отпугивал. Я время от времени подкладывал ему небольшие кусочки мяса, так что интерес пернатого, скорее всего, объяснялся именно этим.

Первой взял револьверную винтовку Кольта образца 1855 года. Вспомнил, как Андрей Павлович подарил ее мне в конце лета 1860-го. В последнее время стрелял из нее нечасто, но эта редкая винтовка была мне очень дорога. Многое с ней связано, не раз она вытаскивала меня из самой задницы. Помнится, пятигорский оружейник Игнатий Петрович Петров правдами и неправдами пытался заполучить ее себе. Но уж нет, такая корова нужна самому. Даже когда дождусь нормальных магазинных винтовок, эту оставлю на память.

Погрузившись в свои мысли, я не сразу обратил внимание на тоненький голосок за поленницей. Машка, заигравшись, частенько разговаривала сама с собой, особенно когда с куклами возилась. Дед навырезал ей целую компанию, а она нашила куклам гору нарядов и даже делилась ими с подружками.

То становилась мамкой, то учительницей, то атаманом. При этом кто-нибудь из деревянных воспитанников непременно оказывался в углу.

— Стой ровно, Гриша, — донесся ее строгий голосок. — Жених вертеться не должен.

Я негромко крякнул и продолжил прислушиваться.

— Григорий Матвеевич Прохоров, желаешь ли взять в жены Марию Сомову? — торжественно спросила Маша.

Потом понизила голос, отвечая за меня:

— Желаю. Люблю ее шибко, без меры люблю.

— А ты, Мария Сомова, желаешь ли выйти замуж за Григория Прохорова?

— Очень желаю, как по-другому-то!

Я медленно отложил винтовку и выглянул из-за стойки навеса.

Маша сидела на старой попоне, расстеленной возле поленницы. Невестой служила тряпичная кукла в белом платочке и с красной лентой через плечо. Жениха изображал деревянный казак, которого когда-то вырезал дед Игнат. На голову ему Маша нахлобучила крошечную папаху из черной шерсти, а к боку привязала щепку навроде шашки.

Перед молодыми стояла третья кукла, исполнявшая роль батюшки.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала Маша. — Теперь Гриша будет жить дома и один никуда уезжать не станет. А ежели поедет, Машу с собой бери.

— Хорошо, хорошо, батюшка. Куда ж мне теперь ездить с такой женой-красавицей!

Я покачал головой.

Вот тебе и новости: меня без сватов, сговора и собственного участия женили. Быстро, удобно так и никаких лишних расходов.

Я хотел рассмеяться и вернуться к винтовке, но вспомнились разные мелочи, от которых ранее отмахивался и не придавал значения.

Раньше Маша смотрела на меня прямо и бесхитростно, словно прикидывала, удастся ли выклянчить пряник, яркую ленточку или еще чего. Когда ее взгляд изменился, я и сам не заметил. Теперь стоило похвалить стряпню или поправить выбившуюся прядь, как малая краснела и отводила глаза. На день рождения всучила мне пряник и потом долго крутилась рядом, будто ждала чего-то еще. Даже фотографироваться нынче старалась чинно, изображая взрослую.

Выходило, мне это не показалось. В последнее время она и вправду глядела иначе. Не взрослой девичьей любовью, конечно. Какая любовь в ее годы, ребенок еще. Скорее, тем детским обожанием, когда самый хороший человек непременно должен стать женихом.

И все равно стало неловко. Взрослый разум посмеивался, а пятнадцатилетнее тело отреагировало по-своему: уши загорелись, словно я и вправду подслушал девичий секрет.

Сначала хотел поговорить с Аленой. Потом представил ее улыбку и Машкин стыд, когда она узнает о нашем разговоре. Не стоило устраивать такое из-за безобидной игры.

Ругать малую было не за что. Насмотрелась на свадьбы и теперь устроила свою. Девчонки испокон веку так играли, понемногу через куклы примеряя на себя взрослую жизнь.

За поленницей Маша переставила кукол и негромко сообщила:

— А теперь будем чай пить. Гриша любит с пряниками.

Я едва не фыркнул. Тут она угадала.

Тихо отступил к столу и снова взялся за винтовку.

— Вот же засада, — пробормотал я.

Ни наказывать Машу, ни заводить серьезный разговор я не собирался. Пущай играет. Подрастет и сама забудет, за кого выходила замуж в кукольном детстве.

На том я и успокоился.

После полудня жара крепко придавила. Я еще с час покрутился на базу, потом решил передохнуть. Кинул под навесом пару охапок соломы, расстелил свою андийскую бурку, подложил руку под голову и прикрыл глаза. Всего на минутку, как мне казалось.

Но почти сразу провалился в сон. Поначалу даже не понял этого, потому что оказался там же, на нашем базу.

Только выглядел он иначе: яблони стали выше, конюшня потемнела от времени, а возле стряпки стоял новый длинный стол, больше нынешнего и добротнее. На нем пыхтел самовар.

Я сидел на лавке, держа на колене девчушку лет трех. Светлые косички торчали в разные стороны, а сама она упорно пыталась накормить меня размокшим в чае пряником.

Возле стола возились три мальчишки. Старший уже вытянулся, но по его узким плечам было видно, что он еще ребенок. Двое младших сцепились из-за деревянной шашки, пытаясь разобраться, кому из них она принадлежит.

— А ну прекратили, — строго сказал я.

Все трое замерли. Старший первым спрятал улыбку, средний выпустил шашку, а младший тут же шмыгнул ко мне жаловаться.

И почему-то я точно знал, что это мои сыновья. Все трое. Крепкие, здоровые, похожие и друг на друга, и на меня одновременно.

— Сам разбаловал их, а теперь уж не ворчи, — раздался женский голос.

Я обернулся.

У самовара стояла молодая женщина. Простое светлое платье, рукава немного подвернуты, темные волосы заплетены в толстую косу. Лицо спокойное, но улыбка и быстрый лукавый взгляд были мне до боли знакомы.

Маша.

Это не нынешняя егоза, что пряталась за поленницей с куклами, а взрослая красавица. И не девица уже. Здесь и сейчас я точно знал, что это моя жена.

Понимание это пришло сразу, без каких-либо вопросов. Будто мы прожили вместе уже много лет, и я каждое утро видел ее именно за этим столом.

— Гриша, чай же остынет, — сказала она. — И Татьянке пряники все не скармливай. Потом обедать не станет, знаю я ее. Да за ней получше гляди, а то у нее шило в одном месте!

Девчушка на моем колене прижала остаток пряника к груди и с возмущением посмотрела на мать. Я невольно рассмеялся.

Маша тоже улыбнулась, подошла и положила ладонь мне на плечо.

От ее прикосновения стало удивительно спокойно. Дом, дети, шум во дворе, запах чая и свежего хлеба. Все было на своем месте, будто иначе и быть не могло.

А потом средний сын задел локтем кружку. Та полетела со стола и ударилась о землю…

Я проснулся и резко сел.

Кружки рядом не было. Только Хан чистил перья на краю навеса, а над двором висела сонная тишина. Шея затекла, рубаха прилипла к спине, во рту пересохло.

— Тьфу ты, пропасть, — пробормотал я и потер лицо ладонями.

Сон не спешил рассеиваться. Перед глазами стояли взрослая Маша, четверо наших детей и тот самый стол. Три сына и лапочка-дочка. Полный комплект, хоть сейчас семейный портрет снимай.

И как мне теперь смотреть на Машку? Как на сестренку?

Я не собирался глядеть на ребенка как на будущую жену. Она же сейчас мелкая егоза, которая кукол по углам расставляет. А мне только что показали, будто лет через десять мы станем мужем и женой и будем растить детей.

— Приехали, — буркнул я.

Можно было списать все на подслушанную игру. Мозг ухватил свежие впечатления и слепил из них семейную картинку. Обычное дело.

Только сон ощущался иначе.

Прежние пророчества наваливались как-то по-другому что ли. После них обычно было тревожно, сердце долго колотилось, а внутри оставалась уверенность, что я видел будущее. Этот сон коснулся меня легко, словно весенний ветерок, и ушел, оставив тепло и некоторое смущение.

Но знакомый привкус вещего сна все же остался. Выходило два варианта: либо я впечатлился Машкиной игрой и сам себя накрутил, либо Господь и вправду показал кусочек будущего.

Ни один из них особо не радовал.

Я поднялся, размял затекшую шею и пошел к бочке умыться. Холодная вода немного привела мысли в порядок.

А чего я, собственно, перепугался? Во сне Маша была взрослой, красивой и, судя по всему, хорошей матерью. Сейчас она мала и смотрит на меня как на лучшего человека на свете, но дети вырастают.

Через десять лет и она станет другой, и я наверняка изменюсь. Может, к тому времени вообще забуду про этот сон. А может, жизнь повернет так, что мы разойдемся совсем разными дорогами.

Решать сейчас все равно нечего не нужно. Как Богу будет угодно, так и случится.

К вечеру я почти успокоился. Ужинал со всеми вместе, с Машкой говорил как обычно и лишь раз едва не поперхнулся, когда она подвинула ко мне блюдо с пряниками.

После вечерней молитвы улегся, закрыл глаза и решил, что на сегодня с меня странных снов хватит, но…

Сон навалился неожиданно. Будто кто-то одним махом погасил вокруг весь свет и вместе с ним выключил меня самого. И буквально через пару минут я какой-то частичкой своего сознания уже понимал, что сплю и вижу сон.

Судя по знакомым уже ощущениям, снова «пророческий», но какой-то совсем уж необычный. Погружение в другую реальность казалось настолько глубоким, что я будто бы был не простым наблюдателем, а сам мог управлять событиями во сне.

Да! В этот раз я оказался не бесплотным призраком, а имел тело. Получается, что в этот раз придет пророчество о моей собственной судьбе?

Ну что ж, посмотрим…

Во сне я лежал на старом топчане. Вроде все спокойно, однако что-то было не так…

Я даже не сразу понял, что именно меня насторожило. Попытался пошевелить рукой — получилось, но как-то медленно, с усилием. Будто каждая жила натянулась, как старая пересохшая веревка, и готова вот-вот лопнуть.

Попробовал глубже вдохнуть — и тут же поморщился. Грудь будто стянуло железным обручем. Сердце колотилось неровно, с длинными паузами между ударами. Такое ощущение, что ему уже давно надоело работать, а оно продолжало делать свою работу исключительно из упрямства.

Открыл глаза. Надо мной белел знакомый потолок. Неровные балки, закопченные временем. Между ними паутина. В углу виднелось темное пятно, словно когда-то крыша подтекала, но я почему-то так и не занялся ее починкой.

Из маленького оконца тянулась полоска солнечного света, в которой лениво кружилась пыль.

И тут я кое-что вспомнил, и меня будто холодной водой окатило.

Эту комнату я уже видел раньше!

Красный угол с образами. Старый сундук у стены. Небольшой столик возле окна. Даже трещину на глиняной печи я помнил. Тогда еще подумал, что хозяин замазывал ее глиной не один десяток раз, только толку было мало.

Я резко сел… Вернее, попытался сесть, но тело не послушалось. Заныла поясница. Захрустели колени. Перед глазами поплыли темные круги, а дыхание сразу сбилось.

— Эк ведь… — прохрипел я и сам испугался собственного голоса.

Не моего привычного, а какого-то сухого и скрипучего. Старческого.

Я машинально поднял руку к лицу и замер, разглядывая ладонь с выпирающими синими жилами. Кожа на ней была морщинистой и дряблой, покрытая темными пигментными пятнами.

За последнее время я столько всякой бесовщины повидал, что впору было перестать удивляться. Однако одно дело — угодить из пожилого тела в молодое, а совсем другое, если наоборот. Причем в этот раз не просто в пожилое, а в совершенно уже дряхлое и немощное!

Так и не донеся руку до лица, я опустил ее на грудь. Под пальцами скользнул шероховатый деревянный крестик.

Рядом с ним нащупал что-то холодное и тяжелое.

Большой ключ на толстом кожаном шнурке.

И в этот момент память словно ударила наотмашь. Хата. Старик на лежанке. Ключ. Сундук. Шашка.

— Постой-ка… — прохрипел я сам себе и медленно повернул голову.

Тот самый сундук действительно стоял на своем месте.

Сердце вдруг застучало так сильно, что я даже испугался: выдержит ли? Не хотелось бы умереть в эту секунду, когда я только начал прикасаться к некоей тайне.

Мысль никак не желала складываться во что-то цельное. Она ускользала, словно трепыхающаяся скользкая рыба.

Возле двери стояла лавка. Именно на нее когда-то присел Алексей Прохоров, когда приехал к умирающему деду.

До мельчайших подробностей вспомнилось, как он тогда вошел в хату, перекрестился на образа и лишь потом подошел к лежанке. Я видел это собственными глазами.

Нет… Не собственными. Его глазами. Стоп…

Неужели…

Приложив неимоверные усилия, я все-таки сумел подняться с лежанки. Ноги предательски дрожали, пришлось ухватиться за край печи. И все же я доковылял до небольшого мутного зеркальца, висевшего возле окна.

Долго смотрел на отражение. Потом медленно коснулся пальцами собственной щеки.

Из зеркала на меня смотрел тот самый старик. Седой лунь с пронзительными глазами. Тот самый дед, которого Алексей встретил в своей прежней жизни.

И лишь теперь я наконец понял то, чего не понимал все эти годы.

Никакого деда никогда не существовало. Вернее… существовал. Но этим дедом был я сам.

Но прожить полторы сотни лет? Как такое возможно? Впрочем, а как возможны перемещения сознания во времени и попаданчество в прошлое? После такого уже нечего удивляться возрасту деда…

Я невольно усмехнулся беззубым ртом. Усмешка вышла кривой, какой-то жалкой.

Что ж, если это сон, то больно уж обстоятельный. Обычно во сне все как-то расплывается, одно место незаметно превращается в другое, люди меняют лица, а ты даже не замечаешь этого. Здесь же все было до такой степени настоящим, что становилось не по себе. Даже старая рубаха неприятно царапала шею, а под босыми ступнями ощущалась прохлада утоптанного глиняного пола.

«Ну и что дальше?» — спросил я сам себя, хотя ответа, разумеется, не последовало.

Тишина в хате стояла такая, что было слышно, как за окном лениво стрекочет сверчок да где-то под стрехой возится ласточка. Потом с улицы донеслось короткое мычание коровы, негромкий женский голос, и снова все стихло. Самая обычная деревенская жизнь.

Я машинально потянулся к двери, собираясь выйти наружу, вдохнуть свежего воздуха, убедиться, что за порогом действительно станица. Но, едва сделав шаг, почувствовал такую слабость, что вынужден был остановиться и тяжело опереться рукой о край стола.

Снова коснулся висевшего на груди ключа от сундука и только теперь заметил, что пальцы сделали это совершенно машинально, словно за долгие годы привыкли постоянно проверять, на месте ли он.

Я закрыл глаза, переводя дух. С трудом вернулся к топчану и снова улегся.

В этот миг со двора донесся негромкий скрип калитки.

Потом послышались неторопливые шаги. Не хозяйские, чужие. Человек явно не знал двора и шел осторожно, будто опасаясь вступить не туда, что-то задеть или ошибиться дверью.

Шаги приблизились к самому крыльцу.

В эту секунду я уже знал, кто сейчас откроет дверь.

Человек, появившийся на пороге, на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку, потом неторопливо снял кепку и, как был, с непокрытой головой, шагнул к образам. Торопиться он явно не собирался. Перекрестился, постоял несколько секунд, словно собираясь с мыслями, и лишь после этого повернулся ко мне.

Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме какого-то странного оцепенения.

Передо мной стоял я сам. Вернее, тот человек, которым когда-то был. В прошлой жизни, длиной не в полторы сотни лет, а втрое короче.

Вошедший перекрестился на образа в красном углу.

Перехватив мой взгляд, приглашающий присесть на лавку, послушно подчинился.

Вот он, тот самый миг, которого я когда-то не понимал и о котором столько раз потом вспоминал.

А что, если сейчас поступить иначе? Просто промолчать. Не вспоминать ни о ключе, ни о сундуке, ни о шашке.

Пусть этот человек немного посидит, увидит, что старик совсем плох, да и уйдет восвояси. Вернется домой, к своей привычной жизни, а через несколько дней и вовсе забудет эту странную поездку.

И тогда…

Что тогда?

Я вдруг с удивлением понял, что не могу ответить на такой, казалось бы, простой вопрос.

Будет ли он счастливее? Наверное.

Но при этом никогда не узнает никого из товарищей-казачат, ни десятков других хороших людей, без которых моя жизнь давно перестала быть моей собственной.

При мысли о моих башибузуках я невольно улыбнулся. Попытался вспомнить их лица…

Странно… Не получается… Они размыты, словно скрыты туманом.

Вот парни стоят плечом друг к другу, вроде даже зовут меня, а лиц их не вижу.

Я нахмурился и почувствовал, как внутри поднимается тревога.

Когда я задумался о том, чтоб изменить будущее, начало исчезать прошлое.

Моя собственная долгая-предолгая жизнь медленно осыпалась, словно старая фреска, которую кто-то неспеша стирал влажной тряпкой.

Я снова посмотрел на сидевшего рядом человека.

Тот терпеливо ждал, не подозревая, что сейчас решается не его судьба, а моя. Вернее, даже не только моя, а всех тех людей, которых мне довелось встретить на своем пути в веке девятнадцатом и наверняка потом тоже.

Я медленно провел рукой по груди, нащупал под рубахой тяжелый ключ и отдал его гостю.

Потому что иначе я поступить не мог.

КОНЕЦ.

Уважаемые читатели! Спасибо, что были с нами все 10 томов. Поверьте, мы прикипели к нашим героям ничуть не меньше вашего. Но всё должно когда-нибудь заканчиваться. Пришло время финала и для этой серии.

До встречи на страницах новых книг!