Глава 22 · Конец банды

Вот только не успели мы договориться, кто в кого стреляет. Слишком уж неожиданно Ванька отколол свой номер. Потому каждый палил по цели, которую выбрал сам. И вышло так, что почти все разом лупанули по дезертиру, насадившему Ваньку Семушкина на штык.

Раздался дружный грохот наших выстрелов. Из дезертира аж хлопья полетели по все стороны, так мы его изрешетили. Лоскутки шинельного сукна да кусочки кровавого мяса, словно конфетти из хлопушки рассыпались по снегу. А вслед за этим и сам дезертир мешком рухнул вниз, даже не пикнув напоследок.

Ружье выпало из его рук. Нанизанный на штык Ванька стал заваливаться, но смотреть туда было некогда. Заметил, как Аслан вскочил и, выхватив шашку, рванул вперед.

Бежал молча, пригнувшись и оскалившись в недоброй улыбке. В лунном свете мне померещилось, что Аслан похож на волка. Ну прям оборотень! Однако, это все моя фантазия разыгралась да в придачу понимание, какая именно шашка у товарища в руке.

Я бросился следом. И в моей правой руке тоже появилась шашка, а в левой ремингтон.

Степан Пыря стоял чуть в стороне от Бабушкина, неподалеку от тел Ваньки и дезертира. Казак словно в землю врос. Но не от страха, так как карабин он держал наготове. Просто оценивал ситуацию. Может даже узнал меня с Асланом.

Пыря мог пальнуть по нам, пока мы еще не добрались, но медлил.

— Степан, стреляй! — Бабушкин завизжал тонко, как баба. — Стреляй же, идиот!

От этих визгов Пыря будто очнулся. Дернул головой, глянув на Бабушкина, потом снова на нас.

И сделал правильный выбор.

Раскаялся вдруг или просто на ходу переобулся, разбирать было некогда.

Он резко развернул карабин в сторону одного из абреков, который уже готовился стрельнуть в Аслана.

Но Степан нажал на спуск раньше, разрядив свой оружие в горца практически в упор.

Абрека мотнуло, закрутило, и он повалился подле костра.

— Вот тебе, падаль черкесская! — заорал Пыря. — Знай, как церковь грабить! Получи, собака!

К чему он тут церковь приплел, я в тот миг не понял. Это потом только прояснилось.

Тем временем Пыря отшвырнул разряженный карабин, выхватил кинжал и кинулся на второго абрека.

Горец встретил его не с пустыми руками. Клинки звякнули. Пыря вцепился в его черкеску левой рукой. Абрек ударил коленом, оба потеряли равновесие и рухнули на снег.

Степан хрипел, матерился сквозь зубы и пытался бить горца по голове. Абрек тоже был не промах. Он выворачивал казаку руку с кинжалом, но Пыря держал оружие мертвой хваткой. Они катались в снегу и грязи, сцепившись так, что не сразу разберешь, кто где.

Аслан тем временем первым добежал до ближайшего разбойника, одного из переселенцев, что еще недавно показывал Бабушкину товар.

Тот увидел несущегося на него казака, дернулся в сторону и попытался выхватить нож. Но шашка Аслана, полоснувшая наискось, оказалась быстрее. Переселенец осел в снег, а я перевел взгляд на писаря.

Бабушкин сорвался с места и припустил к лошадям, путаясь в полах длинного тулупа.

— Стоять, собака! — рявкнул я.

Куда там. Страх придал писарю прыти. Бежал криво, спотыкаясь, но довольно шустро. Я бросился следом. Этого субчика нужно было непременно живым притащить в Волынскую.

До лошадей ему оставалось шагов пять, когда он резко развернулся и затормозил. В руке подонок держал дульнозарядный дуэльный пистолет. Брата-близнеца той самой пукалки, из которой Ванька пристрелил одного из разбойников.

«Ну все, Гриша, сейчас помрешь как Пушкин на дуэли», — мелькнула в голове ироничная мыслишка.

Я попытался уйти с линии огня, резко прыгнув в сторону. Но так и не узнал, увенчался бы мой маневр успехом или нет, потому что в нашу схватку вмешался еще один участник.

И тут с неба на Бабушкина камнем упал Хан. Не спикировал красиво, как умеет, а просто рухнул камнем, сложив крылья, и врезался писарю прямо в голову.

Бабушкин пронзительно заверещал. Пистолет его дернулся вверх, выскользнул из пальцев и упал в снег. Выстрела так и не последовало, и слава Богу. Хан успел вовремя, в последний момент.

Сапсан вцепился когтями в шапку, скинул ее, добрался до волос, а там, похоже, и до уха. Крылья хлестали Бабушкина по лицу. Тот отчаянно мотал головой, бил руками по воздуху и вопил от ужаса.

— Снимите его! А-а-а-а! Помогите!

Боец из Андрея Михалыча оказался совсем уж никакой. С человеком он, может, еще попытался бы торговаться, плакаться или грозить долговыми бумагами. А вот рукопашку с птицей проиграл вчистую. Хан рвал его там, где доставал, бил крыльями и щелкал клювом у самого глаза.

Бабушкин волчком крутился на месте, пытался смахнуть сокола обеими руками. Один раз едва не завалился на спину, но удержался, лишь кричал и пятился.

Я подскочил, носком сапога откинул пистолет подальше и врезал Бабушкину кулаком под дых. Попал точно куда метил. Писарь охнул и рухнул мордой в снег.

— Лежать, падаль!

Он попытался подняться, но я наступил ему на кисть и приставил ремингтон к затылку.

— Дернешься, башку прострелю.

Бабушкин застыл. Я быстро спеленал злодея, связав руки тому за спиной.

— Не убивайте… — забормотал он. — Вы не так все представили, неправильно подумали… Я все объясню… Все расскажу…

— Расскажешь, — со злорадством подтвердил я, затягивая веревки. — Непременно расскажешь.

За спиной послышались хриплые ругательства. Я повернул голову к костру. Пыря с абреком все еще катались в снегу. Степан был сверху, но в рукопашной схватке полностью не вывозил.

Я уже хотел рвануть ему на помощь, когда горец извернулся и достал казака кинжалом. Куда-то под ребра. Даже если неглубоко, то рана худая. Степан крякнул, показалось, сейчас свалится ничком.

Хищно озиравшийся вокруг Аслан подскочил было к борющимся, намереваясь подсобить Пыре.

Но Степан вдруг с новой силой навалился на горца.

— Не тронь! — прохрипел Пыря Аслану. — Он мой!

Абрек попытался второй раз вонзить кинжал Степану в бок, но казак зажал его руку и сам ударил. Раз, другой, третий…

Горец уже не дрался, а лишь мелко трясся. Глубочайший нокаут, как говорится. А возможно даже началась предсмертная агония. Пыря, весь красный от натуги, сдавленно выдохнул:

— Вот тебе, собака… За храм православный… Может Господь увидит мои старания и за то мой грех простит…

Абрек затих, выпустив воздух, словно сдувшийся пузырь. Степан еще немного посидел на нем, потом качнулся, сполз в сторону. Перевернулся, откинувшись спиной на снег, зажал руками собственную рану. Из-под пальцев текла кровь.

Бабушкин решил, что я отвлекся, и заерзал, пытаясь высвободить руки. Когда дуло ремингтона уперлось ему в лоб, сразу угомонился.

— Лежи, писарь. Не до тебя сейчас. Отдыхай покуда.

Хан к этому времени уже сидел на жерди коновязи, щелкал клювом и топорщил перья, довольный хорошо сделанной работой. Я образами поблагодарил его. За свое спасение, можно сказать.

Аслан наклонился над раненым Пырей.

— Живой?

— А то… — Степан попытался усмехнуться, но вышел только скривленный оскал. — Не дождетесь…

— Не хорохорься, — сказал я, подходя ближе. — Руку убери, дай глянуть.

Пыря глянул на меня мутновато. Он еще не отошел от схватки, но уже, видать, понимал, что отвечать за свои грехи ему все-таки придется.

— Гриша… — начал он.

— Руку убери, сказал.

Он послушался. Крови было много, но фонтаном она не била, и это уже радовало. Есть шансы, что перевяжу его пока, как сумею, и доберется до станицы живым.

Аслан помог снять с него черкеску. Я достал чистую тряпицу, сложил в несколько раз и прижал к ране.

— Я… я не знал, что они такое учинят, — начал вдруг оправдываться Пыря. — Бабушкин говорил просто рядом постоять для пущей солидности. И коль случайно кого встретим в пути, чтоб уболтать смог. Дескать, в казачьих землях всегда лучше, коль казак рядом. Кабы я знал, что до смертоубийства дойдет, вовек бы не согласился. И плевать на все его обещания да рассказы сладкие о будущем процветании…

Я молчал, не перебивая и слушая. Это он пока на адреналине разболтался, а потом отпустит — замкнется, слова не вытянешь. Так что пусть говорит, пока может и хочет.

— А эти… они церковь ограбили, Гриша, — возмущенно мотнул головой Пыря. — Я как увидел, за какие товары Бабушкин тут сейчас торговался, то аж затрясло. Ванька малой правильно поступил. Только вот поспешил, глупо вышло. А я не успел вовремя подсобить мальцу… Виноват я. Виноват.

Он ловил мой взгляд, ища понимания.

— Все потом, Пыря, — сказал я.

Я не батюшка, чтоб его исповедовать да грехи отпускать. Пусть отвечает по закону. А запоздавшие его благие намерения учтутся, вестимо, как-никак смягчающее обстоятельство.

— Я не стрелял в вас, — продолжал хрипеть оправдания Степан. — Писарь, велел, вы ж слышали, а я не стрельнул.

В ответ я лишь молча кивнул. Думаю, кабы не это ранение, то все-таки съездил бы по роже Степану или я, или кто-то из парней. Но раз уж он «кровью искупил» да покаялся, будем мириться. А если выкарабкается, судьбу его будут решать уже в Волынской.

Долго размышлять о Пыре времени не было. За спиной всхлипнул Бабушкин. От прежней важности Андрея Михайловича ничего не осталось. Теперь в снегу лежало жалкое скулящее существо, которое даже пнуть ногой было противно. Бабушкин хныкал и косился то на меня, то на Хана. А сокол поглядывал на писаря так, будто прикидывал, не добавить ли тому еще.

Степан Пыря даже не застонал, а только скрипнул зубами, когда Аслан затянул повязку потуже. На лбу у него выступил пот, несмотря на морозец. Жилы на шее вздулись. Он держался стойко, как и подобает казаку.

Я оставил с ним Аслана, а сам поспешил к Ваньке Семушкину, за которым приглядывали Данила и Семен.

— Как же так, Ванька, надо выкарабкиваться, — пытался поддерживать пока еще дышавшего паренька Даня. — Я ж тебя еще чаем с баранками напою, как в Волынскую вернемся.

Я присел рядом. Ваня лежал на спине. Тут же валялось ружье дезертира со штыком, темным от крови Семушкина. Ванька был бледный. В уголках губ пузырилась кровь. Каждый вдох давался с большим трудом и бульканьем.

Рана в груди была очень паршивая. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: шансов у парня нет.

Я перехватил у Дани рукавицу, которой он зажимал Семушкину рану, пытаясь остановить кровь.

— Тихо, Ваня. Лежи. Лишка не болтай, нельзя тебе сейчас.

Он повернул ко мне большие перепуганные глаза. В них еще теплилась надежда. Молодой парнишка не хотел верить, что это конец.

— Ты же видел, да? — прошептал он с трудом. — Я ж… того… одного… завалил…

— Видел, — сказал я. — Ты молодец, Вань. Смелый.

Перевязки тут уже не помогут. Даже в моем времени с такой раной умелому хирургу пришлось бы не легко и без гарантии. А здесь, ночью, в балке, без доктора… У него от силы четверть часа, а может и меньше.

Ванька попытался улыбнуться:

— Теперь-то… возьмешь меня в отряд?

Я уже открыл рот, хотел сказать, что возьму. Что заслужил. Но Ваня вдруг перевел взгляд на темное небо, вздрогнул, дернулся раз, другой.

И умер раньше, чем я успел ему ответить.

Я тяжело вздохнул и тоже посмотрел в ночное небо. На звезды, которые в последнее мгновение жизни успели разглядеть глаза сироты Ваньки Семушкина, мечтавшего стать одним из нас.

Данила все еще держал Ваньку за плечо и смотрел на него, словно ждал чуда. Сема приобнял младшего брата и ладонью закрыл Ване глаза.

— Царствие тебе небесное, Ваня, — сказал я тихо. — В отряд наш ты все-таки попал. Знай это.

Помолчали. Через минуту я взял себя в руки, встряхнулся и сказал:

— Потом горевать станем. А теперь надо в станицу возвращаться.

Работы оказалось выше головы. Сначала проверили убитых. Дезертир, два абрека, оба бывших переселенца, которые уже не смогут нам поведать о связях с Бабушкиным. Хуже всего выглядел тот, в которого попал Ванька. Он тогда в костер угодил и обгорел знатно.

Бабушкин тоже выглядел так себе. Один глаз заплыл, ухо разодрано Ханом, на лбу темная корка засохшей крови, лицо в царапинах от когтей. Пернатый постарался на славу.

— Андрей Михалыч, — сказал я, подходя к нему. — Слушай внимательно. Добираться нам несколько часов. Ежели попытаешься бежать или чего учудить, до Волынской доедет твой труп. Но доедет в любом случае, обещаю. Уяснил?

— Я все расскажу… — торопливо зашептал он. — Григорий, я ведь не хотел… Это они…

— Пасть закрой. И пока в станицу не приедем, открывать ее не смей.

Надо было решить как быть с раненным Пырей. По уму, его бы положить в телегу и везти лежачим, да только подобного транспорта у нас в наличии не имелось. Но сам Степан, криво улыбаясь, убедил нас, что доедет верхом. Гришата с Асланом помогли ему взобраться. Пока вроде сидел нормально.

— Степан, точно доедешь? — с сомнением спросил я.

— Доеду, — хорохорился он. — Чай, не первое ранение в моей жизни.

— Добре, будь по твоему… Руки тебе связывать не будем, но поедешь под присмотром. Так что не дури.

— Понимаю, — грустно усмехнулся Пыря.

Оружие у Степана мы, конечно, забрали. Полного доверия к нему, несмотря на все случившееся в бою, быть не могло.

Дальше навьючивали лошадей. Горе-разбойнички, как оказалось, привезли хабар сюда верхами. На этих же лошадях теперь их тушки и поедут в Волынскую. Придется везти, никуда не денешься.

Когда грузили награбленное, я обратил внимание на церковную утварь, о которой рассказывал Пыря. После надо будет разобраться, из какого прихода украдена, и обязательно вернуть.

Ваньку пришлось везти на его тягловой лошадке, завернув в бурку и уложив поперек седла.

Двигались медленно. Дорога обратно заняла куда больше времени. Аслан контролировал связанного Бабушкина, прихваченного к луке седла. Гришата следил, чтобы Пыря не сверзился на землю. Степана знатно шатало. Он то и дело сползал, приходилось останавливаться и поправлять. Я ехал рядом с лошадью, на которой лежал Ванька Семушкин, держа ее в поводу.

Когда впереди показались первые крыши Волынской, уже помаленьку светало.

Несмотря на ранний час, нас заметили. Наша процессия в рассеивающихся сумерках вызвала неоднозначную реакцию. Сперва решили, что это горцы на станицу идут. Замелькали казаки с оружием, поднялась тревога, начали седлать коней, готовясь отбиваться.

Но когда разобрались, кто прибыл, удивились еще больше. Разглядывали нас внимательно, пока мы тянулись к станичному правлению.

Наконец я увидел атамана. Гаврила Трофимович, вскочивший по тревоге одним из первых, встретил нас напряженным взглядом.

— Григорий! Что тут у тебя, мать честная, опять стряслось?

— Бабушкина взяли, — ответил я. — С поличным взяли, атаман. Он у варнаков награбленное скупал и сбывал в Пятигорске. Ваньку Семушкина из переселенцев да нашего Степана Пырю брал с собой в охранение на встречи с татями. Ваня нам все рассказал. Только он погиб. А Пыря ранен, привезли его, надо бы ему сейчас к доктору.

Строев посмотрел на завернутое в бурку тело Семушкина, на затравленного связанного Бабушкина, потом перевел взгляд на хмурого, стыдливо прятавшего глаза Пырю.

— Когда до боя дошло, Степан Пыря встал на нашу сторону, — замолвил я словечко в его защиту. — Одного абрека он пристрелил, на второго с кинжалом кинулся, зарезал его, но и сам вот не уцелел. Что с ним делать, уже сами решайте. Особо добавить мне нечего.

— Степан, — тихо сказал атаман. — Как так-то?

— Вот так, Гаврила Трофимович. Виноват, — еле слышно промямлил Пыря. Он уже из последних сил держался в седле, прижимая руку к повязке.

Двое казаков подхватили его и помогли слезть. По приказу атамана раненого повезли на санях к нашему станичному доктору. Гаврила Трофимович выделил для пригляда пару казаков. Пока не разобрались окончательно и решение не приняли, лучше Пыре лечиться под присмотром.

Когда народ понял, кого именно мы привезли, пошли разговоры. Новость расходилась по станице быстрее всякой газеты или радио.

— Бабушкин? Вот те и писарь…

— Да быть того не может… С татями якшался?

— Вон он, очкастый…

— А Пыря-то, получается, с ним был?

— Так он же за него первый и глотку драл…

— И Гущин еще с ним, кажись, заодно был… И Литвиненко!

— Ой, знатно опозорились! Чего с ними теперь будет-то?

Бабушкин совсем скукожился, но все же попытался оправдаться перед атаманом:

— Гаврила Трофимович, — начал он жалобно. — Я невинен. Вышло недоразумение. Я могу объяснить…

— Андрей Михалыч, всему свое время, — отмахнулся от него Строев, как от назойливой мухи. — Все объяснишь и расскажешь, будь покоен.

Награбленное сложили возле правления. Оружие разбойников пошло в общую кучу. Тела татей унесли в сарай, пока разбирательство идет. Бабушкин отправился в холодную, там будет ждать разбирательства.

Вопрос по вине Степана Пыри будут решать старики, а может, и казачий круг по этому поводу собирать станут. Уж больно дело непростое.

КОНЕЦ ДЕВЯТОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/605707