Глава 13. Все мы родом из детства

Извинившись, бормочу о плохом самочувствии и ухожу. Забыв обо всём на свете, прямо в сценическом костюме выхожу на улицу. Иду к припаркованному такси, но слышу голос Студёного: – Мика! Подожди! Оглядываюсь, вижу, что мужчина меня догоняет, и снова начинаю задыхаться. Стремительно ныряю в машину и прошу водителя: – Пожалуйста, быстрее! Называю адрес общежития и откидываюсь на спинку сиденья. Даже не оглядываюсь, чтобы посмотреть, бежит ли Тимур за машиной. Мечтаю оказаться отсюда так далеко, как только возможно. Чтобы отвлечься от калейдоскопа картинок, которые снова мечтаю позабыть, набираю телефон наставницы. – Тётя Маша… – плачу в трубку и больше ничего не могу сказать. – Мика, где ты? – пугается она. – Говори, я сейчас приеду. – Не надо, – улыбаюсь сквозь слёзы. – Я уже в такси. Скоро буду у тебя. – Жду. Отключается, а я всхлипываю, зная, что Марья Васильевна, отложив все дела, уже готовит мне что-то вкусное. Помимо голоса у этой замечательной женщины ещё и необыкновенные кулинарные способности. Особенно вкусно у неё получается выпечка! Расплатившись с таксистом, поднимаюсь на пятый этаж и открываю дверь своим ключом. Вдыхая невероятный аромат сладкой ванили и свежей малины, закрываю глаза от удовольствия. И сразу становится чуточку легче. Сбросив у порога туфли на высоких каблуках, сразу иду в общую кухню и обнимаю тётю Машу со спины. Женщина замирает, отвлекаясь от лепки пирожков. – Быстро ты, я только первый противень успела поставить! – Разворачивается ко мне и округляет глаза. – Ты кто?! И куда дела мою милую Микаэллу?! Смеюсь, потому что понимаю – Мария Васильевна шутит. А женщина поджимает губы и сурово качает головой. – Разве можно так краситься? Вот потому до сих пор не замужем! Признайся, ты специально боевой раскрас делаешь, чтобы мужчин отпугивать?! Меня саму чуть кондратий не хватил… А одета во что? – Я сразу после спектакля, – поясняю, разглядывая пирожки в духовке. – Это сценический образ, чтобы даже с задних рядов было видно, что у меня, кроме груди и попы, ещё и глаза есть! – Да на кой им твои глаза? – отмахивается тётя Маша. – Главное – твой голос. Он должен сражать наповал! – Как сказала бы Зефирка, я старательно прокачиваю этот скилл. – Лёгонькая? – вспоминает моя наставница. Берёт прихватки, достаёт противень, и кухню наполняет умопомрачительный аромат свежей сдобы. – Как она себя чувствует? Уже ходит? – Ходит? – фыркаю я, хватая горячий пирожок. Чтобы не обжечься, быстро и часто перекидываю его с ладони на ладонь. – Да она уже бегает! – От кого? – непонимающе моргает Мария Васильевна. – Не от кого, а с кем. – Откусив от пирожка, счастливо щурюсь, и остатки приступа тают без следа. – С парнем своим. Он у неё кикбоксёр. Чемпион страны! – Во-от! – поднимает указательный палец тётя Маша. – Скоро все твои подруги замуж повыходят. Так и собираешься одна быть? – Да, я проклята, не иначе, – отмахиваюсь и беру второй пирожок. – Ты хоть подожди минуту, – спохватывается Мария Васильевна. – Горячо же! – Самое то, – не соглашаюсь с ней, наслаждаясь нежнейшим тестом и сладкой ароматной начинкой. – Чай сделаешь? – Конечно, – начинает суетиться она. – Садись… Ох! Всё же страшна ты в макияже! Может, умоешься? – Потом, – отмахиваюсь и тянусь за третьим пирожком. Конечно, осознаю, что заедаю стресс, но остановиться не в силах. Никогда не могла! – Твои пироги волшебные, – говорю с набитым ртом. – Признавайся, тётя Маша, ты ведьма? – Фея-крёстная, – смеётся она и ставит второй противень. Чувствую, что от стресса сегодня камня на камне не останется! Завтра снова придётся садиться на диету, рекомендованную для моих голосовых связок. Но это будет завтра. А сегодня я позволяю себе всё! Ведь только здесь я могу забыть о роли уверенной в себе дивы и просто побыть Микаэлой Ромм, дочерью маниакальных археологов и воспитанницей учительницы по вокалу. Полной девочкой, которая родителей видит по праздникам, а в школе её дразнит вредный мальчишка. Неуклюжим ребёнком, который сел на собаку. Всхлипываю и жалобно смотрю на тётю Машу. По щекам уже катятся слёзы, а я тянусь за следующим пирожком, но Мария Васильевна со вздохом притягивает меня к себе, и я утыкаюсь покрасневшим носом в её пышную грудь. Обнимаю за объёмистую талию и начинаю реветь в голос. – Тише, тише, моя девочка, – гладят меня по голове. – Всё проходит. Пройдёт и это. Наступит и на твоей улице праздник. Как всегда, ласковые слова и сердечное тепло этой женщины действуют на меня как самое лучшее успокоительное. Но размыкать объятия не спешу, напитываясь материнской нежностью и теплом, а тётя Маша спрашивает: – А теперь рассказывай, что у тебя случилось такого, что ты ко мне прямо со сцены прискакала? И я рассказала, ничего не утаивая. Выложила как на духу, а Мария Васильевна вдруг усмехнулась. – Вот оно что! Помню-помню тот случай. Ты о собаке не переживай, не умерла она. Я сразу сходила к Студёным, чтобы извиниться. Бедняжку отвезли в ветеринарную клинику и диагностировали два или три перелома, но жизни пса ничего не угрожало. К тому же высказалась, что хозяева могли бы и предупредить ребёнка, который впервые пришёл в их дом, что там живёт злая кусачая собака! – Она, может, и не злая, – бурчу я, всё ещё обнимая женщину. – Я бы тоже укусила того, кто на меня спящую плюхнулся!.. Вырывается смешок, и Мария Васильевна тоже посмеивается. А через минуту мы обе хохочем до слёз. Вытираю щёки, не в силах остановиться, хотя живот уже побаливает. – Ужас! – с трудом произношу, вытирая слёзы. – Я такая толстая, что чуть собаку не раздавила! – Ага, – поддакивает тётя Маша. – Той собачке невероятно повезло, что я не пошла с тобой. Плюхнись в то кресло, и бедняжку уже ничего бы не спасло! – Тёть Маш… – я уже похрюкиваю от смеха. – Прекрати! – Что прекрати? – широко улыбается она. – Я вот вообще твоей фобии не понимаю. Два шва на попе против двух переломов? В вашей случайной схватке явно победила ты. Это собаки должны тебя бояться! – Ага, – снова рыдаю от смеха. – Возьму себе сценический псевдоним. Ромм – гроза диванных собак! – Мягкая точка невозврата! – подхватывает тётя Маша. – Двойной удар, – сиплю я, уже не в силах дальше смеяться. – Потому что у попы две половинки! Ох… Я села на собаку. Как же это кринжево! – Не понимаю я этих ваших словечек, – фыркает Мария Васильевна и наливает мне вторую чашку чая с ромашкой. Я с наслаждением вдыхаю запах детства и слушаю ворчание няни. На душе легко и светло, будто наконец-то вскрылся долго мучавший меня нарыв. Словно я не помнила того случая, но он влиял на мою жизнь, ограничивая меня. А сейчас я увидела эту боль, приняла её, и она ушла, оставив после себя лёгкую грусть. Ведь я начала по-настоящему влюбляться в Тимура.