ГЛАВА 21, в которой кое-кто проявляет явное неуважение к полицейскому при исполнении

Детектив Слоувей неспешной походкой шел по центральной улице Груембьерра. День клонился к концу. Золотое солнце растопленным маслом медленно стекало за крыши. Камни мостовой постепенно остывали, отдавая накопленный за день жар. Крики стрижей, такие пронзительные днем, звучали грустно и загадочно. Теперь, вечером, когда настырное светило перестало бессовестно заглядывать в каждый уголок, и Каштановый бульвар стал постепенно окутываться вечерними уютными сумерками, гулять по Груембьерру становилось особенно приятно. Слоувей шел и скользил профессиональным цепким взглядом по ярким витринам опрятных магазинчиков и лавок. Впрочем, особой нужды в таком пристальном внимании со стороны блюстителя порядка не было: в этом тихом городке почти не случалось каких-либо серьезных преступлений. Во вчерашнем журнале происшествий была отмечена лишь кража трех пар голубых в горошек панталон, развешанных на просушку женой зеленщика. В результате расследования выяснилось, что оные панталоны были сжеваны соседской козой, которая прокралась в незапертую калитку. Козе был выписан штраф, а хозяйке панталон было поставлено на вид, чтобы панталоны – равно, как и другие предметы нижнего белья – она не развешивала у всех на виду подобно государственному штандарту. Ни сжеванные панталоны, ни позавчерашнее исчезновение любимой кошки местного цирюльника не могли сильно ухудшить криминальную обстановку Груембьерра. И поэтому полиция могла с полным правом утверждать, что ее работа находится на высшем уровне. Было, правда, одно старое дело, а именно дело исчезновения Роберта Салмера, и оно Слоувея смущало, нет, если честно говорить, даже возмущало. И это возмущение все больше и больше росло по мере ознакомления с материалами. Начнем с того, что сами документы по расследованию почему-то были засекречены, и разрешение на их рассмотрение Слоувею пришлось получать от мэра. Заглянув в пухлую папку, детектив схватился за голову: половина необходимых документов просто-напросто отсутствовала, часть розыскных мероприятий была проведена не просто спустя рукава, а так, что Слоувей заподозрил в подобной небрежности нарочитость. Другие же документы вызывали кучу вопросов и недоумения. Уйму рабочего времени Слоувею пришлось убить на уточнение неясных моментов. Он рассылал запросы в полицейские управления других городов, самостоятельно опрашивал свидетелей, которые за давностью лет уже с трудом припоминали обстоятельства происшествия, даже поднял свои личные связи. И чем больше детектив вникал в детали, тем больше это дело начинало, скажем так, попахивать. Однако сегодняшний день Летнего Коловорота выдался сам по себе хлопотливым, и детектив выбросил на время из головы другие, не столь спешные дела. К счастью, никаких серьезных происшествий пока не случилось. Полицейские, которые дежурили на ярмарке, доложили лишь об одном инциденте: кто-то из посетителей вдруг стал испускать из себя пузыри. Дело было явно в каком-то сглазе или другой магической порче. Слоувей поморщился. Магических дел он не любил. По-хорошему надо было бы разыскать этого пострадавшего или пострадавших и допросить, но… Но, с другой стороны, жалоб и обращений в полицию не было. Так зачем же бежать впереди паровоза? К тому же у Слоувея было предположение, кто мог приложить свою шаловливую ручку к этой темной истории: живя в Груембьерре всего несколько недель, Слоувей уже был наслышан о местной каре небесной – некой юной ниссе с явными криминальными наклонностями. Однако, если даже в данном инциденте виновной и являлась та самая Фелиция Меззерли, это нужно было еще доказать, и Слоувей посчитал, что спешить с выдвижением обвинений пока не стоит. Сейчас, когда рабочий день подходил к концу, Слоувей пребывал в ублаготворенном настроении. Его душевному размягчению сильно поспособствовал обильный ужин в «Кабане на мушке». Маленький уютный ресторанчик находился ровно напротив тюрьмы и полицейского участка, держал достаточно демократичные цены и набор простых сытных блюд. А посему служил местом ежедневного паломничества служащих полиции всех рангов. После иного обеда принесенный из ресторана запах жареной селедки так плотно стоял во всем участке, что у посетителей и задержанных слезились глаза и запотевали очки. А нисс Слоувей, будучи холостяком, захаживал туда и по вечерам. Откушав сегодняшний обильный ужин, ставший ему всего в полтора сирейля, и одобрительно запив его доброй кружкой местного пива за шестьдесят ниоклей, нисс Слоувей покинул ресторанчик. Он намеревался совершить легкий променад перед сном, напоследок еще раз проинспектировав усиленные по случаю массового скопления гуляющих посты. Пройдя от самого начала Каштанового бульвара до центральной площади, он хотел затем повернуть на другую улицу и дойти по ней до того квартала, где находилось его нынешнее жилище. Несмотря усталость после хлопотливого дня и на то, что съеденные за ужином баранье рагу и тушеный горошек никак не хотели окончательно задружиться в желудке нисса, детектив пребывал на верху блаженства. Это блаженство становилось острее, когда детектив вспоминал город, в котором он провел большую часть жизни. Эстайбург, большой промышленный город на берегу моря. Голая равнина, где глаз с трудом цеплялся за редкие меловые россыпи и бурые пятна болот. Понурые стены домов, покрытые копотью, оседающей с круглосуточно дымящих труб трех больших и нескольких мелких заводов. Короткое лето с тучей москитов. Ветренная осень, когда свинцовое море обрушивало на изъеденный солью каменный берег тяжелые штормовые валы. Слякотная зима с мелким моросящим дождем, который прибивал к земле смог и вызывал у горожан удушливый кашель. С возрастом к ежегодным простудам Слоувея добавились и боли в спине, завязывающие тело в один болезненный узел и не дающие ни вздохнуть, ни распрямиться. И однажды, сидя с очередным прострелом в пояснице в своей квартирке и глядя, как мимо окон идут закутанные в серый туман и по нос в шарфы прохожие – не люди, а тени, Слоувей понял, что вопрос, давно витавший в воздухе, теперь приставлен ножом к горлу: или полная инвалидность, или переезд в другой город с более щадящим климатом. Слоувей колебался недолго, плюнул на ожидаемое им уже более десятка лет повышение и согласился на перевод в Груембьерр. Груембьерр, который был раз в десять меньше Эстайбурга, сразу запал Слоувею в душу. Детектив бродил по сонным аккуратным улочкам, которые то поднимались вверх, то стремительно убегали вниз, вызывая сожаление о том, что мальчишеские годы остались позади – эх, как бы тут можно было разогнаться и понестись вниз без остановки с распахнутыми навстречу приключениям руками! Он раскланивался с радушными горожанами, которые уже после второй встречи начинали его узнавать и справляться о здоровье – вещь совершенно невозможная в многолюдном и равнодушном к прохожим Эстайбурге. И постепенно любовь к Груемьерру, любовь поздняя, стариковская, начинала проникать во все поры Слоувея. Тогда-то он и понял окончательно и бесповоротно, что уехать из этого городка он уже не сможет никогда и никуда. Сегодня по причине праздника центр Груембрьерра был особенно многолюден. Отовсюду был слышен смех и детские веселые крики. Гуляющая по Каштановому бульвару толпа делала остановку на центральной площади: часть публики рассаживалась на лавочках вокруг фонтана, чтобы послушать играющий на площади городской оркестр и посмотреть на танцующую молодежь, другая часть вливалась в зазывно раскрытую дверь ресторана «Утка в яблоках», откуда на площадь выплывали умопомрачительные запахи острого томатного супа и запеченной в травах индейки. Нисс Слоувей с удовольствием втянул носом рекламные запахи и поставил галочку в своих планах: отложить из жалования часть денег на поход в этот фешенебельный ресторан. Затем под звуки танцевальной музыки он начал неторопливо обходить площадь по кругу. Двигаясь против часовой стрелки, Слоувей уже обошел почти всю площадь и вернулся к исходной точке – ресторану и стоящей по правую руку от него гостиницы, когда его внимание привлек темный дом, скромно притулившийся на углу площади, даже не на площади, а в начале улицы под названием Каретная, которая, подобно другим, отходила лучом от центра города. Сейчас, в вечерних сумерках, когда дома начинали радушно зажигаться огнями керосиновых ламп и свечей, под каштанами по всей улице зажгли свечи в бумажных светильниках, а фонарщик уже протягивал цепочку огней от начала улицы до самого ее конца, – сейчас привлекший внимание детектива дом казался особенно мрачным и чужеродным царящей на площади атмосфере легкомысленного веселья. Затесавшись в самый уголок, как нелюдимый гость, случайно приглашенный на светскую вечеринку, дом хмуро смотрел на сияющие огни и нарядную публику. Что-то заворочалось в памяти Слоувея. Какие-то слухи? Нет, точно он ничего вспомнить не мог. Однако интуиция подсказывала ему, что с этим домом явно нечисто. А своей интуиции Ференц Слоувей привык доверять. Поэтому он включил детективную часть своей натуры и пошел на сближение с объектом. Дом был давно и явно не жилым. Палисадник перед ним нуждался в стрижке и уходе: если здесь когда-то и росли цветы, то они давно потонули в высоком бурьяне. Детектив поднял голову вверх. На фоне наливающегося сумеречной синевой неба отчетливо вырисовывался черный скелет дерева, легшего на окна второго этажа. Откуда-то несло сигаретами. Слоувей втянул носом незнакомый сладковатый дым и чихнул. Интересный дом, подумал детектив. Узкий проход слева между заброшенным домом и соседней гостиницей (собственно, так же, как и проход между ним и домом по правую руку от него) был перегорожен невысокой железной решеткой. Прутья забора были основательно засижены птицами и увиты вьюном. Слоувей воровато оглянулся вокруг, не увидел любопытствующих наблюдателей и не без труда перелез через решетку, радуясь тому, что кованый забор не был увенчан остроконечными пиками. Пройдя узким проходом между двумя высокими стенами, детектив оказался на заднем дворике. Дворик был окружен высоченным деревянным забором, и детективу показалось, что этот забор отрезал дворик не только от соседских владений, но и от всего города. Позади, на площади играла музыка и звучал смех. Там визжали дети, бегающие вокруг фонтана, танцевала молодежь. На Каретной улице, в начале которой стоял дом, тоже гуляли люди. Женский голос звал домой какого-то Никки и грозил ему оборвать уши. Везде царила праздничная суета. Здесь же, во дворике, время как будто замерло. Легкий шорох, словно в лесу, окутывал разросшийся боярышник. Хотя нет, не как в лесу. Гораздо больше этот шорох… Детектив наклонил голову и прислушался. Гораздо больше этот шорох был похож на шелест моря, который Слоувей так часто слышал в своем родном Эстайбурге. Ну конечно же, это напоминало тихий звук вздыхающих волн, катящих по берегу мелкую гальку. Детектив потряс головой. Ерунда. Слоувей быстрым взглядом обежал дворик, отмечая царившее там запустение: крыша когда-то уютной беседки провалилась внутрь, а ее стены утонули в сплошных зарослях жимолости, дорожки давно заросли травой, а представить, где здесь раньше были клумбы с цветами, не представлялось возможным. Только один предмет показался детективу неуместным в этом заброшенном саду. В уютных зарослях сирени раскачивалось кресло-качалка, а рядом с ней, на низком столике, стояла чашка, полная окурков, и лежал коробок спичек. Слоувей повертел в руках спичечный коробок, но коробок был обычным: такие Слоувей и сам покупал в местном магазине. А вот окурки были странными: скорее от самодельных сигар, чем от сигарет. Слоувей принюхался и оглушительно чихнул. Да, – ответил он сам себе на свой же вопрос, – это тот запах, который он учуял на крыльце. И нет, положительно такой сорт табака в Груембьерре не находился в открытой продаже. Слоувей оглянулся: ему почудилось, что за ним наблюдают – с усмешкой и угрозой. Но садик был пуст. Задняя дверь дома была заколочена досками крест-накрест, а на ступеньках лежали ворохи нетронутой листвы. Окна были забраны ставнями. Нет, сделал вывод детектив – из этого дома никто не выходил уже много лет. Тогда детектив снова продолжил идти в обход, намереваясь протиснуться на улицу через узкий проход с другой стороны дома. Железная решетка между заброшенным домом и соседним жилым зданием находилась в более плачевном состоянии. Одна секция давно отвалилась и была просто прислонена к углу дома. Вырвав решетку из зарослей вьюнка, детектив отодвинул ее в сторону, создав удобный проход. Тут он еще раз оглянулся на фасад загадочного дома, шагнул на улицу и обомлел. Потому что перед детективом не было ни Каретной улицы, ни площади. Перед ним плескалась река. Детектив протер глаза, оглянулся назад. Дом был на месте. Детектив посмотрел вперед. Река тоже была. И тоже, кажется, на месте. Справа виднелись здания Груембьеррских речных складов, и даже сейчас, несмотря на праздник, там шла оживленная работа: грузчики катили бочки, кто-то громко ругался и скандалил, требуя пересчитать транспортную пошлину. – Посторонись! Слоувей успел в последний момент отскочить в сторону. Мимо прогромыхала тяжелая тачка, груженая углем. Везущий ее рабочий явно хотел ввернуть соленое словечко в отношении чуть не попавшего ему под ноги Слоувея, но посмотрел на цивильную одежду детектива, передумал и только смачно сплюнул в сторону. В голове детектива царил сумбур, такой же, какой царил сейчас на пристани, где разгружался маленький пароходик. Слоувей снова в недоумении оглянулся. Дом с полулежащим на нем мертвым деревом был на месте. Тогда как?! Как?! Как Слоувей мог оказаться около речной пристани, которая находилась от площади в нескольких кварталах? Детектив представил в голове карту Груембьерра, которую успел уже хорошо запомнить за месяц службы, покрутил ее и так, и этак. Нет, совершенно невозможно. То есть абсолютно невозможно. Слоувей постоял, подумал. Потом решительно направился обратно. Он снова пролез через дыру в ограде, прошел узкой кишкой между двумя домами – вот буквально двадцать шагов. Оказался в дворике с качалкой и банкой с окурками, и быстро – снова шагов двадцать – пересек его. Потом решительно обогнул дом и перелез через ограду между домом и гостиницей – то есть там, откуда он начал свое путешествие. Детектив вывалился на улицу и облегченно вздохнул. Нет, теперь все было на месте: и шумная площадь с оркестром, и отходящая от нее улица. Слоувей даже потрудился прочитать вывеску на доме. Все правильно: «Каретная улица, дом 1». И никакой реки. Даже ни малейшей лужи. Слоувей подошел к тому месту, где он должен был находиться всего пару минут назад. Да, вот и брешь в ограде, где он протискивался, вот и примятая ботинками детектива трава, через которую тот выбирался на мостовую. Тогда как? Как ему могла почудиться река? Здравый смысл детектива встал на дыбы и начал брыкался. Мозг совершенно не хотел мириться с тем фактом, чтобы можно было за пару минут очутиться в совершенно другой точке пространства, не меряя его ногами. Слоувей потер лоб. Он встряхнул головой, но так и не смог укротить здравый смысл и логику, которые ржали и били в воздухе копытами. Хорошо, сказал себе детектив, хорошо. Он произведет эксперимент. И Слоувей снова перелез через ограду рядом с гостиницей, идя уже хорошо изученной дорогой вокруг дома. Узкая кишка. Запущенный дворик с чашкой, набитой окурками. Вторая кишка. Отодвинутая железная ограда. И… Слоувею показалось, что здравый смысл лягнул его копытами по башке. Потому что теперь перед Слоувеем была железная дорога и вокзал. И никакой центральной площади. Слоувей ущипнул себя за мочку уха, снова протер глаза, помотал головой, но эти нехитрые телодвижения не исправили ситуации. На память детективу вдруг некстати пришла легендарная Фелиция Меззерли, но детектив отринул эту мысль как абсурдную. Нет, даже Фелиция Меззерли со всей своей извращенной фантазией и криминальными талантами не смогла бы по своему желанию перекроить пространство. А кто мог? По спине детектива пробежал холодок. Он испуганно оглянулся на дом, и ему показалось, что весь дом мелко дрожит от смеха – подленького и ехидного. Или это ветер раскачивал мертвые ветки дерева-скелета? Раздался гудок паровоза, загрохотали колеса, и детектива обдало парами тормозящего состава. Мимо стоящего в трансе мужчины проплыли освещенные окна вагонов с чинно сидящими и смотрящими в окна или же суетящимися вокруг багажа пассажирами. Слоувей упрямо боднул головой воздух, развернулся и в четвертый раз пошел по проторенному пути. Спустившиеся на город сумерки быстро окутывали углы домов, будили скользящие, караулящие людей тени. Запущенный садик позади дома все так же плыл на волнах своего странного шороха. Что-то ухало в почерневших зарослях боярышника. Слоувей окинул прощальным взглядом садик и снова застыл на месте. Потому что около белеющей в сумраке качалки не было чашки с окурками. Вместо нее на маленьком столике стояла кастрюля с поварешкой. Не веря своим глазам и искажающей предметы темноте, Слоувей осторожно подошел к кастрюле и повертел в руках поварешку. Самая обычная. Такая, какую можно увидеть у любой хозяйки Груембьерра. Слоувей вернул поварешку назад и оглянулся на дом. Теперь он ясно видел, что дом сотрясается от хохота – издевательского и искреннего. Искренне издевательского и издевательски искреннего. Ставни на окнах потрескивали и шатались. С крыши упала плитка черепицы и разлетелась на мелкие глиняные осколки. Это придало толчок Слоувею. Детектив не помнил, когда бегал так в последний раз, но мог поклясться, что и тогда он так высоко не прыгал. Слоувей перелетел через ограду за одно мгновение, даже не прикоснувшись рукой к самой решетке. Как пробка, выскочив на середину улицы, Слоувей едва не сбил с ног пожилую пару, неторопливо дефилирующую мимо, коротко извинился, и только потом схватился за потревоженную спину, которую остро прострелило болью после незапланированных скачков и кульбитов. Слоувей страдальчески скривился, отошел на безопасное расстояние и посмотрел на дом. Да, дом определенно выиграл нынешнюю партию со счетом 1:0 в свою пользу. Слоувей с трудом выпрямился – в спине снова стрельнуло острой болью – и сделал зарубку в памяти: теперь как представитель закона и порядка он просто обязан был выяснить, кому принадлежит этот двухэтажный массовик-затейник и какие слухи ходят о нем в городе. А в том, что такие слухи обязательно ходят, Слоувей был уверен как ни в чем другом.