ГЛАВА 45, в которой графиня видит картинки из прошлого

Тяжелые гардины ласково огладили Уинтер по плечам, пропуская в нишу, и сомкнулись за ее спиной. Дорожка следов вела под маленький диванчик, заваленный подушечками. – Кексик? Тихое шебуршание и поскуливание в ответ. – Ну прости меня. Выбирайся, Кексик. – Хм. – Кекс? Уинтер сделала шаг к диванчику. Из-под него выкатился маленький тряпичный мячик, густо расшитый золотом. Уинтер наклонилась и взяла игрушку в руки. Узор на мяче повторял орнамент, покрывающий диванные подушки. – Ох, Кекс, кому что, а тебе одни игры! Даже здесь забаву нашел, – вздохнула графиня. – Ррр, – глухо заворчал из своего убежища шалун. – Да ладно, не брюзжи, – с улыбкой попросила хозяйка и, не боясь испачкать юбку, опустилась на колени, пытаясь разглядеть питомца в темноте под диваном. – Хочешь играть? Давай поиграем. Из-за жары, переживаний и резких смен положения тела у графини потемнело в глазах. Комната закружилась. Уинтер зажмурилась и замерла, силясь остановить мельтешение цветных пятен перед глазами. Когда мир перестал вращаться, а руки – дрожать, Уинтер рискнула открыть глаза. Увиденное повергло ее в шок. Куда-то исчез диванчик, заваленный подушками. Пропал стоявший рядом с ним столик. Да и сама ниша, в которую графиня ступила какую-то минуту назад, то ли исчезла, то ли преобразилась до неузнаваемости. Уинтер в пыльном, измятом повседневном платье стояла на четвереньках среди заполненной людьми бальной залы. Запах духов, ваксы и полироли для паркета. Голоса. Музыка. Смех. Графине понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что смеются не над ней. Ее вообще не замечают. Один из официантов, толкающий позвякивающую тележку с пирамидой фужеров для шампанского, прошел сквозь Уинтер, прежде чем она успела хотя бы пошевелиться. Взял и прошагал прямо через нее. Как будто Унтер там не было. Как будто она – пустое место. Рядом вновь раздался смех, а затем знакомый, хорошо знакомый, можно даже сказать, родной голос произнес: – Роберт, дружище, позволь тебе представить мою младшую сестренку и ее блистательных подруг! Уинтер вскочила на ноги, даже поднялась на цыпочки, закрутила головой и увидела… Совсем рядом. Буквально в паре ярдов. Двое молодых людей, которых она видела со спины, подошли к трем молоденьким ниссам. Ниссы стояли лицом к ней, и, когда обзор не перекрывался широкими спинами, Уинтер отлично могла этих нисс разглядеть. Слева стояла Оливия. Молодая. Яркая. Великолепная. Справа – Нора. Пухленькая. Веселая. Юная. Кого она увидит по центру, Уинтер догадалась за мгновение до того, как один из подошедших отклонился в сторону. Поняла и тут же встретилась взглядом со смущенной, слегка растерянной восемнадцатилетней собой. Мир вновь поплыл, закружился, подернулся рябью. А когда рябь прошла, Уинтер все еще была в том же зале, на том же балу, только стояла она теперь между Оливией и Норой и смотрела прямо в глаза Роберту, рядом с которым сиял Уильям. Уинтер поняла, где находится. Она даже поняла, когда она там находится. На балу двадцатилетней давности в честь помолвки Норы. Именно тогда брат познакомил ее со своим приятелем. С Робертом. С ее будущим мужем. – Сестренка, не тушуйся! Улыбнись! Не будь такой кислятиной! Бери пример со своих подружек! Они ослепительны! – громко подначивал ее Уильям. Уинтер было что возразить на эти полупьяные выкрики. Оливия никогда не была ее подружкой. Боже упаси! Всего лишь знакомой. Норе положено сиять: она сегодня празднует помолвку с любимым человеком, который отлучился на минуту за лимонадом для невесты и уже спешит обратно. Во-о-он он. А Уинтер с чего быть веселой? Она пришла на праздник с братом, который тут же усвистал куда-то по своим делам, появился два часа спустя изрядно навеселе в компании незнакомого нисса и кричит на весь зал о том, что она, Уинтер, кисло выглядит. Может, и кисло. А как иначе? Нет, она рада за Нору. Даже счастлива. Но ей неловко. Неловко из-за своего старомодного платья, по фасону и расцветке которого последние тридцать минут без устали прохаживалась Оливия. Нора пыталась Оливию как-то отвлечь, но все было безуспешно. Уинтер было неловко из-за поведения брата, который вел себя слишком вульгарно на этом приеме. Неловко из-за нового знакомого, который смотрит на них пристально и во всем виде его, во всей его позе чувствуется изрядная доля раздражения. Сколько ему тогда было? Тридцать два года? Тридцать три? Он явно не горел желанием начинать знакомство с невзрачной пигалицей, а уж про продолжение этого знакомства и речи не шло. А Уильям ничего не видел и вопил что-то, не останавливаясь. В общем, Уинтер было что сказать брату, но двадцать лет назад она промолчала. Не смогла открыть рта и теперь. На глаза надвинулась мутная пелена, и Уинтер сперва решила, что это навернувшиеся слезы, но нет. Она не плакала. Ни тогда. Ни сейчас. Звуки отдалились, превратились в гул, перед глазами все вновь закружилось, смазалось, а когда картинка стала четкой, Уинтер была совсем в другом месте и совсем в другом времени. Просторный светлый кабинет. Огромный рабочий стол. За столом сидит маленький кругленький человечек с ласковой улыбкой. Уинтер знает, что этот маленький человечек – самый крупный специалист в Соларии по вопросам бесплодия. Они с Робертом обратились к нему после четырех лет брака. Вернее, Роберт обратился. И ее привел. – Поймите, вы оба абсолютно здоровы! Нет ни одной физиологической причины, препятствующей вам в вашем стремлении завести детей, – с тихой улыбкой вещает крупный специалист. – Но может, какой-то скрытый дефект? – упорствует Роберт. – Мы провели все возможные исследования. Все. У меня больше нет физической возможности что-то у вас исследовать. Да и смысла нет. У вас тоже уже не осталось такого органа, который можно еще как-то разглядеть! И если кто-то где-то скажет, что он есть, гоните этого шарлатана в шею. Повторяю – вы здоровы. Оба. Уинтер сидит на стуле рядом с Робертом. Ей снова неловко. Роберт так долго, так настойчиво ухаживал за ней. Добивался. Она все тянула. Ждала, когда он одумается, поймет, что есть и более достойные претендентки на титул графини. Но Роберт был упрям. Они поженились, и вот прошло уже четыре года, а наследников все нет. Они встали, попрощались с доктором, вышли из кабинета. Сделали несколько шагов, и Роберт замер. – Подожди минутку, – попросил он. Поцеловал ее запястье и вернулся в кабинет. Уинтер смотрела ему вслед и чувствовала, как окружающее мутнеет. В этот раз точно от слез. Она плакала одиннадцать лет назад. Сейчас тоже хотелось плакать. Как она соскучилась по Роберту! Как больно увидеть его на мгновение и вновь потерять. Почему он тогда вернулся? Почему один? Без нее. Она тогда не решилась спросить. А сам он не рассказал. Но буквально через пару месяцев после этого визита они уехали в Груембьерр. Туда, где все так глупо и трагично завершилось. Уинтер моргнула. Окружающее смазалось, расплылось, завернулось спиралью, и графиня чудесным образом перенеслась в маленький шляпный магазинчик на центральной площади Груембьерра. – Разумный выбор, ваше сиятельство, – щебетала ниссима Альбрада. – Эти тончайшие перчатки – единственное, что можно носить по такой погоде. Единственное! Такая жара стоит! Сейчас чуть оденешься поплотней, и тепловой удар обеспечен. А может быть, вы обратите внимание на эти чудесные шляпки? Понимаю, они не столь изысканны, как вы привыкли, но зато практичны! Легки! Шляпок у графини было даже чуть больше, чем нужно, но обижать радушную хозяйку магазинчика не хотелось. Уинтер стала изучать предложенный товар. Шляпки выглядели миленько, но неистового желания тут же их приобрести не вызывали. Зато сквозь стеклянную витрину открывался чудесный вид на залитую солнцем площадь и фонтан на ней. Искрящиеся струи воды вызывали желание покинуть магазинчик и прогуляться. Уинтер собралась поблагодарить ниссиму Альбраду и попрощаться, но кое-что на противоположной стороне площади привлекло внимание графини, и она захлопнула приоткрытый было рот. Роберт. Это был Роберт. Он весело шагал к какому-то домику, притулившемуся в уголке площади. Помахивал саквояжем. Улыбался встречным. А с ниссимой на крыльце гостиницы даже раскланялся. – Ниссима Альбрада, скажите, а кто живет вон в том домике? – поинтересовалась графиня у хозяйки шляпного магазинчика. – В том? – уточнила та, брови ее взмыли вверх и сложились там скорбным клинышком. – Но как же?.. С недавних пор – граф. Не то чтобы живет, но регулярно захаживает. Ваш муж приобрел этот дом больше месяца назад. – Вот как? Уинтер почувствовала, что лицо ее будто окаменело. – Ах ты ж, божечки мои! Вы и не знали! И не догадывались! – всполошилась шляпница. – Не стоит переживать! Дело-то житейское! Да почитай у каждого женатого нисса тайна от супруги имеется. Не у каждого такая большая, но так ведь это просто потому, что на большую тайну не у всех денег хватает! А граф мужчина видный, состоятельный! Так что и в голову не берите, плюньте и из головы выкиньте! Днем, конечно, он в этот дом захаживает, но вечером-то к вам возвращается! В этот раз пятнышки перед глазами были особенно яркими и кружились особенно долго. Уинтер даже затошнило. Когда картинка перед глазами приобрела четкость очертаний, уши тотчас же заложило от визга. От собственного визга. – Как ты мог? Предатель! Уходи! Вон! – визжала она. Роберт стоял у окна. Смотрел на нее. Печально. Обреченно. Безнадежно. Потом вздохнул и вышел. В закрывшуюся за ним дверь врезалось что-то фарфоровое и довольно увесистое. Грохнуло и рассыпалось веером разноцветных осколков. Уинтер зажмурилась, а когда открыла глаза, то обнаружила, что сидит на полу в центре темной унылой комнаты. Уинтер огляделась. Рядом на ковре – ворох потрепанных игрушек. Белая запертая дверь за спиной и небольшое окно с выцветшими занавесками напротив. Под окном деревянная лошадка-качалка с розовыми боками и нарисованной гривой. Слева неубранная кровать. Старый комод поодаль. Если кроватка явно детская, то комод вполне себе взрослый, солидный, изрядно уставший, местами обшарпанный. Графиня уронила лицо в ладони и беззвучно заплакала. Это была ее детская. Именно так выглядела ее комната, когда мама заболела и некоторое время после ее смерти. Вещи еще стояли на местах, но прислуга уже не усердствовала с уборкой. Под кроватью и за комодом притаились комки пыли. В углу над окном сплел сеть паук. Маленькая Уинни сперва его боялась, затем привыкла, а когда поняла, что люди умеют быть гораздо злее и противнее, даже подружилась. Уинтер плакала долго, беззвучно всхлипывала, терла сухие глаза, но слезы так и не появились. Наконец, скорее утомленная, чем успокоившаяся, она легла на ковер и стала смотреть на трещинки в потолке. Иногда переводила взгляд на какую-то вещь, затем вновь возвращалась к изучению потолка. Комод. Он исчез из комнаты первым. Потом исчезла лошадка и игрушки получше. В конце с Уинтер остался только плюшевый медвежонок, которого сшила ей мама, когда была жива, и набор кубиков, из которых можно было сложить картинки. Медведь был одноглазый, а в наборе не хватало трех кубиков. Может поэтому отец не продал их? На них просто никто не позарился? Иногда Уинтер пыталась убедить себя, что отец оставил их намеренно. На память. О маме. О себе самом. Веселом, молодом, любящем. О том, как подарил эти дурацкие кубики. О том, что вообще когда-то мог что-то кому-то дарить. О том, как он высоко подбрасывал не чаявшую в нем души дочурку, а она визжала и хохотала. Было смешно и страшно. Но больше смешно. Уинтер вздохнула, села на ковер, скрестив ноги. Откуда-то появился Кекс. Уинтер даже не удивилась. Он аккуратно подтолкнул к хозяйке кубики и улегся рядом. Она усмехнулась, почесала пса за ухом и стала складывать картинку. Кубики были старыми. Картинка складывалась новая. На деревянной лошадке, чопорно сложив на коленях руки и недоверчиво поджав губы, сидела сама Уинтер. Вокруг нее мягко сиял прозрачный купол. Множество людей отходили от этого купола. Мужчины, женщины, дети. Кто-то шел, повесив голову. Кто-то с тревогой оглядывался назад. Кто-то шел с пустыми руками, у кого-то в руках были кирки, молотки, сучковатые палки. Но купол сиял. Гладкий. Прочный. Без единой трещинки. Только один человек стоял у купола и продолжал долбить по нему сбитыми в кровь кулаками. Уинтер погладила пальцем маленькую фигурку. Роберт всегда был настырным. Графиня перевела взгляд на нарисованную себя и горько усмехнулась. Похоже упорства им было обоим не занимать. – Как жаль, что уже ничего не поправить, – прошептала Уинтер. – Ррря? – удивился Кекс, и графиня в очередной раз провалилась в цветную шевелящуюся перед глазами муть.