6 глава

Ох, мамочка!

Да если бы ты только знала, КАК спит твоя дочь, то, боюсь, что уже через пол часика нам бы пришлось навещать тебя в ближайшей больнице с очередным нервным срывом и сотрясением мозга, с сеткой апельсинчиков наперевес!

И не было бы так страшно, если бы не одно членистоногое создание, которое едва ли умело смущаться и думать о рамках приличия!

Именно из-за него я лежала раздавленной китом воблой на кровати, упорно делая вид, что сплю так крепко, что даже посапываю, а на самом деле судорожно задерживаю дыхание, считая медленно до трех и выдыхаю. Потом опять вдыхаю, считаю и выдыхаю, искренне надеясь на то, что это вполне похоже на размеренное дыхание обычного спящего человека!

А еще я молилась, скрестив пальцы даже не ногах, чтобы терпение Бродяги хватило еще на пару минут, когда мама переступила с ноги на ногу, отрывисто выдохнула, и пробормотала себе под нос, тихо закрывая дверь:

— ….как-будто что-то упало….послышалось что ли?

Хвала небесам, но Бродяга промолчал даже в эту секунду, не выдав ничего язвительного, типа «то, что встало, хрен упадет!» или что-нибудь в этом роде и как раз в его стиле.

Лишь убедившись, что шаги мамы в тапочках прошлепали приглушенно до ее спальни, а затем, чуть скрипнув, ее дверь закрылась, я откинула от себя одеяло, проскользив обнаженным животом по простыне, чтобы осторожно высунуть голову за пределы кровати.

Вернее, за ее одну сторону.

Там, где продолжал лежать сброшенный бог чпока, словно с самого Олимпа.

Было подозрение, что просто это мне с рук не сойдет, поэтому было страшно, но так интересно, что я все-таки осмелилась, вытянуть шею, чуть свисая с кровати и прыснув от смеха, потому что он продолжал лежать в той же позе, в которой шмякнулся — растянувшись, словно гепард, закинув одну ногу на другую и подложив под голову согнутую руку.

А еще возбуждение никуда не делось и член продолжал гордо торчать из бедер, словно статуя Свободы воистину!

— Сделаешь так еще раз, и я эту кровать сломаю, а сам пойду знакомиться с твоей родней как есть! — Бродяга кивнул на свое обнаженное прекрасное тело, на что я быстро закивала головой, пытаясь скрыть свою улыбку и прекрасно понимая, что он не шутит.

Вот уж кто-кто, а Бродяга был способен на такое на все триста процентов!

Я думала обо всем, что его касалось, не предугадав только одно — так просто мне не сойдет с рук его незабываемый полет под кровать и унизительное молчание, когда не в меру общительному Бродяге пришлось сдерживать свои порывы общения с моей родней, спасенной от инсульта.

Слишком расслабившись на краю кровати, я никак не ожидала, что полечу вслед за ним, по той же траектории, когда Бродяга просто стащил меня почти за шкирку, отчего я с глухим шлепком шмякнулась прямо на него.

— Никакого отрыва ни дома, ни на работе, — недовольно бормотал Бродяга, усаживая меня на своих бедрах и приподнимая за ягодицы над собой лишь слегка, — Ты наказана! Будешь теперь сверху!

Я хотела было сказать, что-нибудь язвительное, мол, старичок устал и выдохся? Если бы этот озабоченный во всех местах «старичок» не подался вперед бедрами, проникая в меня как всегда, умело, резко и до самого основания, отчего из глаз снова брызнули не то блестки, не то звезды.

— Скакать умеешь? Нет? Значит, будешь сейчас учиться! — как всегда нагло, но чертовски очаровательно улыбнулся Бродяга, пошевелившись и приподнимая свои бедра, словно показывая, что именно я должна делать и как, замерев, когда заметил, что я нахмурилась.

Господи, да.

Это было совершенно не к месту, и в момент, когда я должна была отчаянно придаваться страсти и задыхаться от эмоций, мой мозг вдруг решил сыграть злую шутку и вспомнить всю ту бесчисленную вереницу девушек, которые на нем именно скакали.

При чем, весьма умело. Куда мне было до них?…

Вообщем, мой мозг показал гордый ФАКТ моему телу.

Такой же гордый, как внушительное возбуждение Бродяги, которое сейчас было во мне совершенно не переживая ни о чем.

Действительно, какая ему была собственно разница в ком быть в очередной раз?…

Пристально наблюдая за тем, как меняются эмоции на моем лице в полумраке ночной комнаты, озаренной только рассеянным светом луны из окна, занавешенного легкой шторкой, Бродяга подался вперед, садясь, но не отпуская меня от себя, и легко обнимая руками, начиная теперь тоже хмуриться, видя, как я смущенно прикрыла руками свою обнаженную грудь.

— …что случилось, крошка?…

Чувствуя, как его горячие руки легко опустились на мою спину, мягко поглаживая и словно заставляя расслабиться, я едва было не улыбнулась.

Так странно.

Он уже во второй раз называл меня именно так, а не писюхой.

Интересно, но сам-то замечал это за собой?..

— Знаешь, Бродяга, — наконец выдохнула я, стараясь не поддаваться дрожи от его мягких прикосновений, чтобы было так приятно и чертовски непривычно, — Пусть на тебе прыгают те танцовщицы, которые только и ждут, когда ты снова появишься в вип ложах. Спорим, ты им за это даже не платишь, как все остальные клиенты? Они согласны на все по первому твоему зову.

Не знаю, что я ожидала услышать в ответ на свое откровение, которое получилось довольно колким и язвительным, как бы спокойно я не пыталась говорить сейчас, но уж явно не тяжелый протяжный вздох, который вышел из мощной груди мужчины, отчего она поднялась и осела.

— Знаешь что-нибудь о сперматоксикозе? — криво усмехнулся он, видимо по моему настрою понимая, что продолжение банкета на полу ему светит разве что только с бревном в виде меня нынешней.

— Нет.

— Значит, скоро узнаешь, потому что именно от него я подохну завтра же ночью, если нас кто-то обломает еще один гребанный раз!

Не удержавшись, я хохотнула, с удивлением и благодарностью, чувствуя, как он осторожно выходит из меня, тем не менее, не торопясь подскочить на ноги и начать одеваться, а продолжая легко обнимать, положив горячие ладони на спину и легко водя кончиками пальцев по позвоночнику.

Это тоже было весьма неожиданно!

И я блаженно притихла в его руках, перестав думать о том, что мы оба обнаженные и сидим прямо на полу…вернее на полу сидел Бродяга, а я сверху на нем, несмело обнимая его за широкие плечи и уткнувшись кончиком носа в шею, блаженно вдыхая его аромат, который уже стал таким родным и приятным.

— Глупая ты, крошка, — он покачал сокрушенно головой, легко прижимая к своей широкой груди, — Все принимаешь слишком близко к сердцу, на все реагируешь так эмоционально.

— …я по-другому не умею, — пробормотала я, еще пока не понимая, были эти слова комплиментом или упреком, слыша, как Бродяга отрывисто хохотнул:

— Знаю. Поэтому и не могу отпустить тебя от себя, хотя надо бы…

Ой!

Мои глаза распахнулись как раз одновременно с тем, как сердце ойкнуло и заколотилось в груди от чего-то, что я сама еще до конца не понимала, но что кольнуло в самое сердце ярким лучиком.

Словно понимая, что он ляпнул что-то слишком откровенное даже для себя, или боясь, что я все пойму и прицеплюсь к этой фразе, Бродяга, кашлянул, что получилось весьма смущенно, быстро переведя тему в другое русло, когда деловито протянул:

— Ты предохраняешься?

И пусть это не прозвучало возвышенно и словно признание того, что я важна ему хоть немного, я все-равно продолжала моргать, не отлипая щекой от его плеча и почему-то смутившись от желания заглянуть в этот момент в его голубые глаза.

Все это было так странно, но так душевно, что я не сразу нашлась, что ответить, прокашлявшись так же смущенно, как и он:

— …что ты имеешь в виду?

— Спираль? Противозачаточные таблетки?

— Эээээ….нет. Ничего такого, — и почему только я покраснела, приглушенно добавив при воспоминании о своей прошлой интимной жизни. Вернее том одиночном первом разе, который меня никаким боком не впечатлил, да и вообще все впечатление испортил, — …как-то не было смысла…

— Теперь есть, — мне казалось, что судя по голосу в тот момент Бродяга явно улыбался, когда неожиданно зашевелился, потянувшись куда-то в сторону кресла, где лежала его сброшенная одежда.

Мне пришлось выпрямиться, обхватывая его обнаженными ногами, но не отпуская широких плечей из своих ладоней, когда мужчина извлек из своих потертых джинс увесистую пачку денег, положив ее на край тумбочки со словами:

— Завтра же перед работой зайдешь в аптеку и купишь противозачаточные таблетки.

Я покосилась сначала на Бродягу, а потом на увесистую пачку купюр, в которой явно была сразу парочка моих зарплат…а ведь это я должна была ему кучу денег, а не наоборот:

— Послушай, это дело для меня конечно новое…но ты уверен, что эти таблетки стоят так дорого? Или они в платиновой оболочке и пыльце из золота?…

Мужчина приглушенно рассмеялся, зашевелившись снова, чтобы потянуться к своим вещам и стянуть их на пол рядом с собой:

— Сколько бы не стоили, сдачу оставишь себе. Купи еды, а то в вашем холодильнике кроме пары яблок, пачки сосисок и упаковки яиц ничего нет.

Я только было открыла рот, чтобы зашипеть, какого лешего он делала в моем холодильнике, как шлепнулась голыми ягодицами прямо на холодный пол, оттого, что Бродяга, снял меня с себя, ловко поднявшись и принявшись быстрыми и выверенными движениями натягивать на себя свою одежду, состоящую как всегда всего из трех вещей — джинс, майки-борцовки и тонкой кожаной куртки — лукаво улыбаясь мне и косясь веселыми глазами, где не было и намека на обиду за то, что его самородок все еще был возбужден и завтра грозился лопнуть по швам от спермотоксикоза.

— Ты еще и по холодильнику моему шаришься?!!

Уже натягивая на себя куртку, Бродяга ловко подхватил меня на руки, укладывая в холодную постель и накрывая одеялом до самого подбородка, завернув меня в него, словно в кокон:

— Как-то раз в твоем холодильнике была неплохая паста и пицца, а теперь спи. Завтра опять на работу.

Я не ожидала того, что он склонится надо мной, целуя в губы легко и бережно, что было Бродяге совсем не свойственно, немного ошалев от этой ночи, его обращения ко мне и этих прикосновений, не сразу сообразив, что он прошагал не в сторону коридора, чтобы выйти через дверь или хотя бы окно кухни, как он и пришел, а к окну моей спальни, распахнув его и просто спрыгивая на землю.

Благо этаж был первый!

Завошкавшись в кровати, я пыталась выбраться, видя, как блеснула в темноте его обаятельная улыбка, и Бродяга задорно подмигнул, закрывая за собой окно и растворяясь в ночи, словно был моим сладким сном.

Где-то недалеко послышался звук урчащего двигателя, но скоро и он стих, оставляя меня наедине со своими мыслями и глупой улыбкой на губах.

Этот день был одним из самых напряженных за всю мою осознанную жизнь, но он стал и одним из самых счастливых за последнее время.

Разве можно полюбить человека, совершенно ничего о нем не зная?

Полюбить горячо, искренне и самозабвенно, не задумываясь о том, что я не знаю даже его имени.

Не знаю, сколько ему лет и где он живет.

Не знаю ничего о его родственниках и друзьях.

Не знаю даже почему он не расставался с тем армейским жетоном на своей груди.

Не знаю, как можно было назвать наши отношения, но зная наверняка только одно — они есть.

Покосившись на пачку денег, я поспешно убрала ее в выдвижной ящик тумбочки, замерев на месте с выпученными глазами, потому что только сейчас до меня дошли его последние слова.

«Как-то раз в твоем холодильнике была неплохая паста и пицца..»

Пиццу и пасту готовил Себ в один из дней, когда я болела и парни жили со мной!

— Вот ведь негодник! — тихо рассмеялась я, падая на подушки совершенно счастливая.

Все-таки он переживал и думал обо мне в те дни, когда я болела, и даже приходил!

Уснула я конечно же не сразу, но утром проснулась, продолжая улыбаться и хихикая в подушку, словно подросток, который впервые влюбился.

Минуточку!

Нееее, я была уже далеко не подростком!

Но вот я действительно влюбилась! И как же это было чудесно!

В каком месте должны летать эти самые пресловутые порхающие бабочки я не знала, но что в животе было горячо — это я ощущала очень ясно.

Если у мужчин это называется спермотоксикозом, то как это чувство называлось у женщин?

Когда хотелось с порога нестись к нему, сломя голову, и выучить за ночь содержание всей Камасутры под его контролем и активном участии!

А потом накормить вкусненьким и обязательно связать теплый шарфик!

Главное чтобы это была не шизофрения!

Собираясь на работу, я старалась не попадаться на глаза маме, которая явно начнет расспрашивать про эту ночь и подозрительный грохот, а я ведь не смогу сделать лицо тяпкой и покраснею в самый неподходящий момент.

К счастью мама еще спала, поэтому, поспешно закинув в сумку пачку денег, оставленную Бродягой, я вышла из дома, тихо закрывая за собой дверь на ключ, стараясь не задумываться о том, что сделала это раньше положенного времени.

До работы еще оставался ровно час, и потопталась на пороге дома, покосившись в сторону улицы, которая уходила в центр города.

Аптека была там.

Я еще топталась на месте, понимая, что на самом деле, с одной стороны, я уже даже из пачки деньги отложила для покупки одной важной вещички, а с другой почему-то хотелось задрать нос и показать Бродяге какая я вся независимая и резкая…ага, прям как недержание райской птички, не иначе!

Перед кем тут было выпендриваться, пока мое сердце колыхалось внутри от одного только понимая того, что, возможно, слова Бродяги в этот раз были чем-то бОльшим…

…попыткой стать ближе, и сказать, что ему не плевать на мое здоровье и состояние?…

Главное было не впасть в розовую эйфорию и твердо стоять на земле своими ногами, ибо все-таки, как не крути, а Бродяга оставался самим собой, если на минуточку позабыть то, как он смутился ночью.

Ладно.

Вперед!

Покорять новые вершины своей половой жизни!

Вышагивая по улице, закинув сумку на плечо, я чувствовала себя мелкой школьницей, которая шла впервые в жизни покупать презервативы, надеясь лишь на то, что добрая тетя аптекарь все поймет по одним только моим глазам и смущенно полыхающим щекам, что было, конечно же, глупо.

Меня спасло лишь то, что за мной очереди никто не занимал, когда я вошла в аптеку, стараясь выглядеть так, словно пришла за очередным градусником.

К счастью, аптекарь показалась женщиной очень милой и спокойной, когда неспеша и мягко показала все подобные таблетки, разложив их по мере возрастания цены, и даже успела объяснить весьма доступным языком, как именно их нужно будет принимать, хотя и обратила внимание на то, чтобы я обязательно тщательно ознакомилась с инструкцией по применению.

Я была ей очень благодарна, выбрав одну из упаковок и заторопившись на работу, когда вылетела из аптеки….замерев, как вкопанная, от лукавых и облизывающих голубых глаз, которые смотрели прямо на меня, словно забираясь под одежду мягко, но весьма настойчиво.

— Что ты здесь делаешь? — отчего-то в миг покраснела я, рассматривая Бродягу, который развалился на мотоцикле, отчего тонкая майка облепила его стройное совершенное тело, а светлые пряди волос слегка растрепались, по всей видимости, от езды на этом стальном коне.

Я была не сильна в технике, и понятия не имела о том, как назывался этот мотоцикл, но могла сказать одно наверняка — выглядел он настоящим байком!

Большой, мощный, тяжелый, он при этом мягко и размеренно урчал, словно дикая кошка.

Как раз под стать своему хозяину, которого я впервые видела в лучах полуденного солнца, отчего Бродяга щурил свои яркие голубые глаза, что словно переливались изнутри, подобно брызгам бирюзового фонтана.

Его чувственные губы как всегда изогнулись в коронной мальчишеской улыбке, которая сочетала в себе дерзость и сексуальность одновременно, обнажая ряд белоснежных зубов, и заставляя мое сердце радостно дрогнуть, когда мужчина почти промурлыкал:

— Для начала — доброе утро, крошка.

Я почему-то смутилась еще сильнее, неловко поправив на плече сумку и помахав скованно ему рукой:

— Приветик… — видя, как Бродяга хмыкнул весело в ответ, слегка выгибая брови и явно веселясь над моим видом, а я попыталась выпрямить плечи и смотреть только в его глаза, — Ну, так зачем ты приехал сюда?

— Приехал за тобой.

Пришлось закусить изнутри губу, чтобы не улыбнуться во все 32 зуба счастливо и ошарашено.

Хотя было ощущение, что он сам все прекрасно видит и чувствует, когда кивнул весело на байк, между своих ног, облаченный как всегда в потертые пыльные джинсы…и явно прямо на голое тело:

— Ездила на таких?

— Нет конечно же.

— Тогда запрыгивай, крошка.

Бродяга сел, опустив ноги на дорогу и чуть склонившись вперед, чтобы освободить место за своей спиной как раз для меня, глядя из под веера пушистых ресниц, которые были немного светлее на кончиках, так выжидающе и вместе с тем смешливо, словно он пытался взять меня на слабО даже взглядом, зная, что по-другому едва ли я решусь на такую авантюру.

Подумать только, как же хорошо он меня успел изучить за это время….а я?

А я по-прежнему не знала о нем совершенно ничего, отчего становилась даже страшно.

— …я же в юбке… — пробормотала я, все-таки шагнув вперед и закидывая на плечо сумку сильнее, чтобы она не свалилась на дороге в процессе езды, осторожно вкладывая свою руку в сильную, горячую ладонь Бродяги, которую он протянул ко мне, помогая забраться за его мощную спину.

— Сядешь ко мне ближе, прижмешь колени к моим ногам и все дела!

Все оказалось на самом деле просто, когда я села осторожно на байк, прижимаясь раскрытыми бедрами к ягодицам Бродяги и ощущая кожей, что обивка байка была теплая от его тела.

— Обними меня крепче…

Боже, каким же голосом он сказал это — низким, сиплым, чувственным — отчего голова пошла кругом, даже если я сидела, и я подчинилась ему, едва сдерживая удовольствие в своей груди отрывистым вздохом.

— …разве не положено одеть каски или шлемы? — тихо выдавила я, обхватывая его торс своими руками и аккуратно положив раскрытые ладони на его твердый рельефный пресс, ощущая, как его тело затряслось от смеха, когда сильные руки мягко и осторожно выкрутили обе рукоятки, отчего байк под нами заурчал сильнее и весьма ощутимо завибрировал, но не сдвинулся с места:

— Ты действительно думаешь, что не опробовав купленные тобой таблетки, я угроблю тебя на байке?

Лишь тогда байк, рыкнув, от легкого движения руки Бродяги, плавно двинулся вперед, увлекая нас вперед по дороге, сначала по центру города тихо и неспеша, а затем и за его переделы, где машин становилось все меньше и меньше.

— Разве мы не на работу собирались? — пришлось говорить намного громче обычного, чтобы Бродяга услышал меня сквозь ветер и мурчание мощного двигателя, когда я поняла окончательно, что мы выехали из города…и явно не для того, чтобы просто покататься.

— Нет.

Я быстро заморгала, пытаясь сообразить, куда вез меня этот блондинистый сумасшедший, явно начиная нервничать и судорожно соображать, что же делать дальше…не прыгать же с байка прямо на дорогу, как это происходит во всех экшн фильмах?!

— Что значит «нет»?! Меня же уволят за прогул!!

— Кто посмеет? — усмехнулся Бродяга, на секунду поворачивая голову ко мне и подмигивая лукаво и задорно, отчего я просто растерялась.

— У меня босс есть! Как и у тебя вобщем-то!!

— Ему передадут, что ты на сегодня заболела и поэтому не вышла, — даже не моргнув, продолжал нагло улыбаться Бродяга, увозя меня в каком-то неизвестном направлении, когда город остался далеко позади, а мы все ехали и ехали.

— Ладно. Даже спрашивать не буду, кто передаст, и какая задница опять пляшет под твою золотую дудочку! — не обращая внимания на то, как он рассмеялся громко и раскатисто, я хлопнула его ладонями по груди.

Жаль, что получилось не сильно, ибо я все-таки крепко держалась за него и боялась свалиться назад, даже если за мной была какая-то штука, которая упиралась мягко в спину и не давала мне съехать назад.

— Может, ты скажешь мне тогда, куда мы едем?

— Ко мне.

Это хорошо, что я сидела за его спиной и крепко держалась руками за торс Бродяги, потому что, услышав сказанное им, все, что я смогла сделать, это ахнуть, округлив глаза, не в силах придумать и слова в ответ, лишь только слыша его смех, приглушенный ветром.

Я была в такой растерянности и восторге, что уже даже не замечала, куда именно мчался байк, управляемый сильными руками Бродяги, который несся вперед так покладисто и плавно, что было совершенно не страшно.

Скоро байк немного замедлил свой ход, и я боялась, что теперь Бродяга услышит, как колотиться мое сердце в груди, прижатой к его спине, когда я пыталась выглянуть из-за его широкого плеча, чтобы понять, куда мы свернули с трассы на небольшую тропинку, которую сразу было и не заметно со стороны дороги.

Теперь вместо почти пустынной трассы над нами возвышались кронами деревья, закрывая жалящие солнечные лучи и скрывая нас от глаз людей, отчего я щурилась, глядя вверх, и широко улыбалась тому, что мне здесь определенно нравилось.

Бродяга молчал, иногда посмеиваясь, когда на секунду оборачивался на меня и видел, что я даже не пытаясь скрыть того, как все рассматриваю с большим любопытством и огромным восторгом.

Жаль, что полоса насаждений закончилась так быстро, что я не успела сполна насладиться незабываемым лесным озоном, и мы выехали на большую поляну, которая, очевидно, раньше была каким-то полем, но теперь заросла и стала очень милым местом с густой травой и сотнями цветов.

Здесь байк поехал очень медленно, легко пробираясь сквозь густой зеленый ковер, который был таким мягким и благоухающим, что я, восторженно взвизгнув, опустила ноги с подставки байка вниз, чувствуя, как мягкие травинки ласкают кожу, едва касаясь ее и убегая назад.

Бродяга легко рассмеялся, покосившись на меня весело и впервые так мягко, что я завороженно затаила дыхание, глядя в его голубые глаза, и видя, как лучики солнца окружают черный зрачок своими желтыми прожилками, словно все тепло мира собралось в этих необычных глазах в эту сладостную минуту.

— Садись вперед, — улыбнулся он, подмигивая и останавливая байк, чтобы я смогла поспешно скинуть с себя балетки, закинув их в сумку и запрыгнуть на железного коня впереди него, чувствуя себя такой по глупой счастливой и легкой, словно сама душа парила над нами, вбирая этот аромат трав и цветов, и нежась на теплом ярком солнце.

— Ладони сюда…

Он положил мои руки на рукоятки байка, обхватив легко своими ладонями, чтобы показать, как нужно управлять этим красавцем, и прижимаясь грудью к моей спине, когда его подбородок оказался на моем плече и горячее терпкое дыхание коснулось моего лица:

— А теперь тихонько, не торопясь…

Бродяга слегка повернул мои руки вперед, отчего байк послушно заскользил по густой траве снова, словно послушный жеребец.

— Едем только вперед.

Я радостно закивала, удерживая ладони на рукоятках в том же положении, в котором их оставил Бродяга, и задыхаясь от восторга его близости и этого волшебного места, которое оказалось так близко к городу и в то же время так далеко, что едва ли я смогла бы найти его сама.

Широко улыбаясь и иногда опуская обнаженные ступни в ласкающую траву, я искренне наслаждалась каждой секундой этого утра, позабыв про работу, Себа, и даже про то, что мы ехали к Бродяге.

Мне хотелось рассказать ему, что в детстве я мечтала, чтобы мы всей семьей жили на самом настоящем ранчо среди полей и лугов.

Мне казалось тогда, что в таком месте, где тебя окружает природа, никто не сможет быть несчастлив. Что родители перестанут ругаться, у нас будет огромный дом, в котором всегда будет пахнуть вкусной едой, и мама будет улыбаться и позабудет про свои таблетки от депрессии и бессонницы.

Что мы будем выращивать вкусные ягоды, фрукты и овощи и может даже откроем свой Эко-магазинчик с натуральными продуктами только что с грядок.

Что у нас будет много собак, кошек и миленьких уточек…

Это была моя большая детская мечта, в которой все были счастливы, любили друг друга и поддерживали. Тогда мне казалось, что сама природа помирит и сплотит всех, согревая своим солнцем и смывая слезы теплыми дождями.

Я пришла в себя, спустившись на землю из своих розовых снов далекого детства, когда сильные горячие руки Бродяги легко обвились вокруг меня, прижимая к своей груди, и на горизонте показалось невысокое ограждение, которое тянулось практически во всю ширину этого огромного поля, по которому мы все ехали и ехали.

— Нам туда, — его губы чуть коснулись моей щеки, когда Бродяга проговорил приглушенно и чувственно, отчего мое тело тут же отозвалось и стало наливаться теми горячими нектарами, которые стекали в низ живота в тягостном ожидании его ласки и прикосновений.

Байк продолжал послушно скользить вперед, пока я с большим интересом и внутренним трепетом рассматривала невысокий забор, что с каждой минутой становился все ближе и ближе, не скрывая за собой большого, деревянного, двухэтажного дома с широкой верандой и большой плоской крышей.

Словно моя детская мечта воплотилась в этом месте каким-то волшебным образом.

— Раньше здесь была ферма. Это место считалось давно заброшенным. Купил его за гроши у вдовы хозяина. Конечно, предстоит еще много работы, чтобы привести все в нормальный вид, но мне нравится этот дом, — улыбнулся Бродяга, щурясь от солнца и положив горячие ладони на мои руки, чтобы направить послушный байк в распахнутую большую калитку, подъезжая к самой веранде, от которой пахло солнечной смолой и свежими досками.

Рыкнув в последний раз, байк замолчал и перестал мягко вибрировать под нами, когда Бродяга вытянул длинные стройные ноги, упираясь в землю и помогая мне спуститься босыми ногами на теплую землю и прохладную траву, что росла аккуратным газоном.

— Поднимайся, я догоню тебя.

Мягко подтолкнув меня к деревянным ступеням, ведущим на большую веранду и вход в дом под навесом, Бродяга быстро и ловко направил байк куда-то в сторону, где был еще один навес, который переходил во что-то вроде гаража.

Как же здесь было чудесно!

Как легко дышалось, какой был простор и красота, словно сама свобода парила огромными крыльями над этим местом с ароматом трав, цветов и сухой смолы!

И как невероятно гармонично выглядел здесь Бродяга, когда шел ко мне, лукаво улыбаясь и подмигивая, чтобы взять за руку и увлечь за собой по ступенькам к деревянной двери, которую просто распахнул передо мной, не воспользовавшись хотя бы ключом.

— Входи, ничего не бойся….мы здесь одни на много миль.

Не выпуская моей ладони из своей горячей слегка шершавой руки, Бродяга прошагал вперед в просторный деревянный дом, в котором вкусно пахло ароматом его любимых терпких сигарет.

Первый этаж переставлял собой одну огромную комнату без перегородок на кухню, спальню или зал, с большими окнами и лестницей на второй этаж, который не перекрывал собой потолок на всю длинную дома, а был лишь выступом, к которому вела широкая лестница.

Возможно, когда-то там был балкон или такая необычная мансарда под самой крышей.

Смущенно застыв посреди этого огромного пространства, я восхищенно оборачивалась, пытаясь вдохнуть полной грудью дух этого места, который сразу же запал в мое сердце.

И пусть здесь было мало мебели, и дом выглядел довольно аскетичным, в нем было самое главное — душа!

В каждой свежей половице под моими ногами, от которых шел аромат дерева, в каждом лучике солнца, которое радостно заглядывало через распахнутые большие и чистые окна, в каждом углу этого замечательного дома, который мог бы стать самым настоящим родовым гнездом этого загадочного мужчины.

— Ничего не скажешь?

Я обернулась на его смешливый голос, наблюдая, как Бродяга прошагал до большой кровати, что стояла у крайней стены почти напротив импровизированной кухни, где была только плита, холодильник и деревянная стойка, которая заменяла стол, стягивая с себя тонкую кожаную куртку и кидая ее на удивление аккуратно заправленную покрывалом кровать.

— Я уже говорил, что еще много работы и потребуется немало времени и денег, чтобы довести все до ума, но…

— ….здесь волшебно! — восторженно выдохнула я, оборачиваясь к нему и улыбаясь совершенно искренне, почему-то подумав о том, что Бродяга выглядел достаточно скованным и смущенным, не смотря на то, что двигался как всегда в своей ленивой наглой безмятежности, словно ему было плевать на все с высокой колокольни.

И снова я забылась, когда он улыбнулся широко и так обворожительно, как мог это сделать только он, отчего его лицо преображалось и становилось таким милым и даже трогательным, словно где-то внутри этого загадочного вояки и жесткого бойца скрывался славный белокурый мальчишка — задорный и очаровательный.

Вот только я снова подумала, что ничего не знаю о нем, когда нерешительно выдавила:

— И ты здесь живешь один?…

— А что? Не похоже на то? — изогнулась лукаво его бровь, когда Бродяга вдруг стянул с себя и майку, отбрасывая ее куда-то в сторону прямо на пол, — Едва ли есть девушки, способные вынести практически полное отсутствие мебели и цивилизации!

На самом деле были!

И я была одной из них, олицетворяя собой ту самую крылатую поговорку, что с милым рай и в шалаше, но вслух сказать об этом постеснялась, стараясь сделать вид, что я в полном порядке и даже дернула показательно плечом, отчего сумка чуть не шмякнулась на пол:

— Ну, начнем с того, что я имела в виду не девушек…

— Серьезно? — усмехнулся весело Бродяга, сверкнув своими раздевающими глазами и садясь на край кровати, чтобы снять с себя ботинки и носки, пока я топталась на одном месте где-то посреди большой комнаты, и начиная покрываться испариной, наблюдая за тем, как перекатываются на его спине упругие мышцы, уже совершенно не обращая внимания на синяки и ссадины.

— Ну да…

Поставив ботинки под кровать, и поднявшись на ноги, Бродяга двинулся ко мне спокойно, но весьма целенаправленно, забирая из моих рук сумку, которую я прижимала к себе, словно находясь за щитом, чтобы не попасть под обаяние этого сексуального мужчины, чьи глаза заставляли меня терять связь с этим миром.

Но все было напрасно, когда я утонула в нем, видя, как чувственные губы изогнулись в мягкой улыбке, когда он легко обвил меня своими сильными руками, прижимая к настойчиво к обнаженной груди:

— Ты голодна?

— В каком смысле? — выдохнула я, замерев, оттого, что его руки принялись стягивать с меня одежду мягко и плавно, но весьма настойчиво, когда Бродяга рассмеялся, покачав головой:

— Мне нравится ход твоих мыслей, крошка. Но я спрашиваю про банальную еду…. — мне пришлось поднять руки неловко вверх, когда он стянул с меня форменную облегающую футболку, склонившись и обхватывая ладонями за лицо, заставляя меня поднять голову и заглянуть в его полыхающие голодом глаза, — …потому что иной голод я утолю сполна…

— Иначе упадешь в голодный обморок, — успела я прошептать в его горячие губы, которые изогнулись в усмешке, прежде чем коснулись моих, настойчиво и жадно, и бархатистый язык проник в меня, исследуя и лаская так откровенно и чувственно, что больше острить и думать о чем-либо ином я уже не могла.

Послушно обхватив руками его широкие плечи, мне приходилось подниматься на носочки, выгибаясь в спине под его сильными руками, которые сжимали до боли, прижимая меня к его обнаженной груди и напряженному прессу, приподнимая над полом и увлекая на большую кровать.

— Ну теперь то точно никто не явится и не станет отвлекать нас, — криво усмехнулся Бродяга, стаскивая с меня короткую юбку сразу с трусиками, и выпрямляясь лишь на секунду, чтобы одним резким и быстрым движением стянуть с себя джинсы, и вернуться ко мне своими руками, губами и этим телом, которое вдавило в матрац, давая ощутить всю его силу и страсть, что выпирали из бедер уже не в силах сдерживаться.

— А соседей у тебя нет? — едва смогла выдохнуть я в его губы, отчего мужчина рассмеялся, качая головой и снова припадая в поцелуе, от которого кружилась голова и мир уплывал в новую реальность, где были только мы одни, наши дыхания, что сплетались воедино, и тела, которые не могли насытиться друг другом.

И все-таки преимущество собственного дома было очевидным!

Когда можно было без боязни раствориться в собственной страсти и эмоциях, не боясь, что нас услышат или прервут.

Когда можно было стонать и кусать его за плечи, прогибаясь под ритмичными толчками его бедер, которые словно не знали усталости и покоя, вознося меня в самый кратер раскаленного вулкана, в котором я сгорала, выгибаясь под ним, и чувствуя, как волны возбуждения становятся огненной рекой, что опаляет бедра, дергая за каждый вибрирующий нерв до тех пор, пока эта река не взрывалась внутри меня с такой силой, что перед глазами становилось темно.

Когда можно было царапать его по позвоночнику, слыша возбужденное рычание Бродяги, который рывком разворачивал меня на живот, вдавливая собой и не останавливаясь ни на секунду, даже если капельки пота собирались по его позвоночнику, стекая струйками на упругие напряженные ягодицы, а мои волосы были влажными и прилипали надоедливыми прядками к лицу.

Нам было мало!

Слишком долго мы ждали этого момента, когда наша страсть могла выйти на свободу, не сдерживаемая косыми взглядами, предрассудками или правилами приличия.

— Ну что? Поиграем, кто быстрее устанет? — улыбался Бродяга, завязывая второй по счету презерватив и прошлепав обнаженным до окна, чтобы выкинуть его туда, не смущаясь своего красивого обнаженного тела, которое блестело в ласкающих солнечных лучах от пота и нашей страсти, расхохотавшись, когда я весело хихикнула, кивая на окошко, за которым он решил соорудить мусорку:

— …а гуси не подавятся?

— Если только соседские, — в тон мне ответил Бродяга, отчего теперь рассмеялась я, взвизгнув, когда он запрыгнул на кровать, не давая мне возможности прикрыться хотя бы скомканной и влажной простыней, когда в его руках оказался снова презерватив, и мужчина многозначительно дернул бровью:

— Кто проиграет, тот готовит ужин!

Можно было даже не сомневаться в том, что проиграю я, потому что уже сейчас я пыталась сползти с кровати, умоляюще выгиба брови, и смеясь, когда Бродяга затаскивал меня обратно, принимаясь целовать и легко щекотать.

Сложно было сказать, сколько длился наш марафон и какой был час, когда я наконец обессиленно повалилась на подушки, понимая, что сегодня я не то, что ужин не смогу приготовить, а даже добраться до дома!

Кажется, Бродяга знал, что говорит, когда предупреждал о том, что я в этот день буду болеть.

Но какая же сладкая была эта болезнь!

Наверное, я была какой-то скрытой мазохистской, но сейчас буквально млела от блаженства и непередаваемой радости, уставшая, но окрыленная, распластавшись бесстыдно на его кровати и завернув свое влажное тело в тонкую простыню, которую мне принес Бродяга, даже не пытаясь натянуть на себя хоть что-нибудь из одежды.

— Я хожу дома голым, забыла, крошка? — подмигивал он мне, когда вернулся с бокалом холодной воды, которую протянул мне, глядя впервые без привычного колючего голода в этих голубых глазах, и садясь на край кровати рядом со мной, когда я с улыбкой покачала головой, прошептав:

— Хорошо, что у тебя нет соседей. Боюсь, что их бы пришлось увозить в травматологию в первый же день знакомства с тобой!…

— После того, как стали отбиваться от меня лопатой?

— Нет, когда свалились с порога от созерцания твоего зада в одном из окон.

Бродяга снова рассмеялся, глядя на меня весело и так странно…словно что-то изменилось в его взгляде с того момента, как я ступила на порог этого замечательного дома, растаяло, растеряло колкость.

Я терялась от его пронзительного, наблюдательного взгляда, едва не подавившись, когда он рассмеялся снова, поднимаясь на ноги и скрывая часть своего красивого, мускулистого тела за стойкой, которая отделала часть помещения под кухню.

— Я так понимаю, что ужин тоже на мне, — усмехнулся он, хлопнув холодильником и отворачиваясь спиной, потому что встал к плите, не видя мой удивленный взгляд:

— Ты умеешь готовить?

— Приходится делать это, раз уж живу один, разве я не говорил тебе? — судя по голосу он улыбался, когда говорил это, вот только я немного сникла, пробормотав себе под нос:

— …ты никогда ничего не говорил о себе.

И вот теперь мы были близки так сильно, как только это было возможно. Физически.

А я по-прежнему не знала о нем совершенно ничего, потеряв надежду на то, что смогу стать частью его загадочной и явно довольно странной жизни, в которой не было ничего и никого….по крайней мере, на первый взгляд.

Я бы подумала, что он не услышал моих приглушенных слов, если бы его спина не напряглась и не застыла в таком положении, отчего я почему-то смутилась, проговорив поспешно и чуть хрипло:

— ….а можно я немного осмотрюсь?

— Конечно.

Бродяга не обернулся, когда я неловко натянула на себя брошенную им майку, потому что поняла, что отыскать свою одежду сразу явно не получится, осторожно вылезая из кровати на все еще дрожащих ногах, и чувству себя по меньшей мере новорожденным олененком, который делал первые шаги и только учился ходить по этому миру.

На самом деле, меня привлекла полка, которая была аккуратно сделана вдоль стены напротив кровати, но немного дальше кухни, на которой стояли какие-то награды и рамочки для фотографий.

Сначала я подумала, что это все мне просто показалось, потому что Бродяга был не тем человеком, который хранил бы какие-то памятные вещи.

…или только казался таким? А на деле умел вязать крючком и обожал фиалки?

Я не обратила внимания на то, как что-то зашипело на сковородке и по дому раздался аромат жаренного мяса, с удивлением видя перед собой несколько фотографий, на которых Бродяга был рядом с пожилой седовласой женщиной, что держала на руках белокурого малыша, совсем кроху….а еще рядом с молодой красивой девушкой, которая улыбалась так обворожительно и красиво с этой фотографии, отчего мое сердце дрогнуло, споткнувшись о серую бытность жизни.

А что если это его жена и сын?!…

Боясь дальше смотреть на оставшиеся две рамки, я обратила все внимание на пару кубков, на которых были написаны разные года и нанесена гравировка «Лучший нападающий клуба регби «Красные дьяволы» Кент Кроуфорт»

— …Кент Кроуфорт, — прошептала я вслух, словно пробуя это имя на вкус.

— Это я, — раздался голос Бродяги за моей спиной, и его дыхание коснулось моей шеи сзади, отчего я подпрыгнула на месте, — Настоящее имя Бродяги Кент Кроуфорт.

— …приятно познакомиться, — ошарашенно пробормотала я, глупо заморгав ресницами, словно случайно узнала тайну за семью печатями, на что Бродяга — вернее Кент — мягко рассмеялся, чуть покачав головой, — Я правильно понимаю, что твое имя не знает никто в этом городе?…

— Почему же? Зак знает, — усмехнулся он, поворачивая ко мне самую крайнюю рамку с фотографией.

Небольшой, уже немного выцветшей, на которую мужчина кивнул, чуть дернув бровью:

— Узнаешь?..

На фото были двое мальчишек.

Один белокурый и голубоглазый, с широкой нахальной улыбкой, второй темноволосый и кареглазый. Эта сладкая парочка, сжимала своими ладонями мяч для регби, двое — один мяч и они были такими счастливыми.

Кента нельзя было спутать ни с кем, даже если на этом фото ему было лет 10 или 12.

Его широкая мальчишеская улыбка совершенно не изменилась, как и блеск в этих глазах, который иногда загорался яркими искорками, что растапливали лед его колкого взгляда.

А второй…кареглазый. Такой милашка.

Красивый мальчик с ямочками на щеках.

С такого однозначно вырос бы самый настоящий и знойный…

— Зак?! Это ты и Зак?

Кент закивал, аккуратно взяв рамочку, чтобы поставить ее ближе к нам.

— Родились в одном роддоме. Росли на одной улице. Ходили в один детский сад. Учились в одном классе в школе. Вместе дрались с парнями другого района. Вместе пили, вместе гуляли…наверное никто не удивился тому, что даже служить мы попали вместе.

Медленно моргнув, я потянулась к прямоугольному армейскому кулону, дрогнув пальцами, оттого что боялась повторения прошлой истории, когда Бродяга не дал мне возможности прочитать того, что было там написано в тот день, когда был у меня со своим лечением.

Не отступил.

Не дрогнул ни одной мышцей, когда я коснулась пальцами его груди, разворачивая кулон, чтобы прочитать выдавленные на нем слова «Имя: Кент Кроуфорт. Дата рождения: 10.04.1980. Рост: 1,90 Звание: капитан. Род войск: USMC»

Почувствовав, как он прикоснулся кончиками пальцев к моим бровям, я только тогда поняла, что хмурюсь.

— Что не так?…

— Понять не могу, как расшифровывается род войск, где ты служил…

— Морская пехота, — Кент рассмеялся приглушенно, убирая прядки с моего лица.

— И капитан…это же много?

— Немало, — он все смеялся, и его глаза искрились этими теплыми лучиками, пока я прибывала в шоке, не зная, что ожидать от этого мужчины, которого я не знала.

Но теперь узнавала, крупица за крупицей, пораженная тем, что он позволял сделать это так легко.

— И где же вы служили?

Лишь тогда в его глазах сверкнуло что-то, словно вместо солнечного лучика, в этих голубых глазах промелькнул кинжал, даже если его губы продолжали улыбаться, а сильные, чуть шершавые пальцы касались все так же нежно и аккуратно:

— В Ираке.

В сердце что-то дрогнуло с такой силой, словно оборвалось, когда я прошептала неловко, понимая, что, возможно, спрашиваю о том, о чем не должна знать.

— …это же так далеко…и там жарко?

Кент на секунду закрыл глаза, и в какой-то момент показалось, словно он задержал дыхание:

— Иногда очень жарко, крошка.

И без слов становилось понятно, что речь шла далеко не о погоде.

— …прости, что спрашиваю…не говори.

— Нет, все в порядке. Мы служили с Заком по контракту. Сами выбрали, сами поехали. В Ирак не брали новобранцев, только опытных военнослужащих. Мы ехали не за славой, а всего лишь за деньгами…и получили то, что хотели, но какой ценой…

— Не говори! Пожалуйста, не говори!… — я закрыла дрожащие ресницы, сделав порывистый шаг вперед и обхватывая его обнаженный торс руками, чувствуя, как он напряжен, и как его горячие ладони опустились на мою спину, словно защищая от этого мира.

Я была наслышана о том, что творилось в горячих точках, и боялась услышать об этих ужасах из уст человека, который стал мне так дорог.

— Самое главное, что ты живой, и ты вернулся с этого жуткого места…ведь не было ранений?

— Были. И ранение и контузия. Поэтому мы и вернулись с Заком раньше положенного по контракту.

Я прижалась к нему сильнее, задрожав от мысли о том, через что пришлось пройти Кенту, когда он вздохнул глубоко и протяжно, чуть поворачивая меня, но при этом не отпуская из своих рук, чтобы повернуть к нам вторую рамку с фотографией, от которой мое сердце испуганно дрогнуло и повисло над пропастью.

На этом фото гордый и довольный Кент Кроуфорт, держал на руках кроху малыша в ярко голубом комбинезоне, обнимая красивую стройную белокурую девушку, которая смеялась, убирая со щеки прядку волос.

Какие же они были красивые и радостные.

Эта фотография просто дышала счастьем и уютом, от которого мой голос пропал, когда я не смогла прошептать: «Ничего не говори!…»

Было так страшно услышать эту правду, но у меня просто не было иного выхода, раз Кент решил раскрыть сегодня все свои секреты, когда тяжело выдохнул:

— Это Кэндис и Крит Кроуфорт…. — Кент помолчал какое-то время, видимо ожидала получить от меня какие-то слова и реакцию, но я была так скована и испугана тем, что он скажет дальше, что была не в силах выдавить из себя ни единого звука, словно завороженная глядя на эту красивую и такую радостную девушку с малышом, с тянущей тоской понимания, что я на нее совершенно не похожа…

Я не была голубоглазой, стройной блондинкой с обворожительной улыбкой, которая могла свести с ума любого…видимо, как когда-то свела с ума и Кента.

— Моя младшая сестра и племянник.

ОУ! Господи, спасибо!!!

Не знаю, как у меня получилось сдержать в себе глубокий облегченный вздох, когда я прошептала, чуть откашлявшись и начиная улыбаться от того облегчения, которое теплой волной нахлынула на меня:

— Она очень красивая!

Странно, что лишь в эту секунду я смогла найти сразу с десяток черт, схожих с Кентом, удивившись тому, как я сама себе придумала проблему, сама испугалась и сама поразилась, как не увидела этого сразу.

Ведь брат и сестра на самом деле были так удивительно похожи.

Как и кроха Крит.

Вот только моя радость и облегчение были не долгими, когда Кент тихо проговорил:

— Да. Красивая. Была…

Я тяжело сглотнула, чувствуя, как моя улыбка сползла так же быстро, как и появилась на лице, прижимаясь к Кенту сильнее, и пытаясь своими объятьями показать, что я сожалею. Очень.

— Прости…мне очень жаль. И подумать не могла…

— Все в порядке, крошка. Я знаю.

Кент кивнул, улыбнувшись тяжело и печально, поглаживая меня своей рукой, и прикоснувшись кончиками пальцев второй руки к фото:

— Она умерла два года назад, когда сыну было четыре месяца.

Я на секунду закрыла глаза, чувствуя, как слезы уже поднимаются вверх, застилая глаза и слыша его мягкий приглушенный голос, который говорил так спокойно.

Подчеркнуто спокойно и размеренно, даже если в каждом слове, произнесенным Кентом, была спрятана великая, непередаваемая боль, которую едва ли можно было выразить словами, не закричав надрывно и потерянно, словно раненый зверь:

— Прошло всего две недели с тех пор, как мы вернулись домой с Заком после двух месяцев реабилитации, положенной после нахождения в Ираке. Мы почти адаптировались к гражданской жизни…пили, гуляли, проверяли на крепость собственные нервы. Кэн родила сына, пока я был на службе, и не сознавалась ни маме, ни мне, кто был тот негодяй, который бросил ее с мелким на руках. Знала, что я этого так не оставлю. А потом она пропала…

Кент осторожно отодвинул от себя рамку с фотографией, чтобы развернуть самую первую, где был он с пожилой женщиной и малышом на руках.

— Ее искали трое суток. Мы подняли на уши всю местную полицию, даже бандитов….на пятый день нашли ее тело. Кэн изнасиловали и убили, забрав ее деньги и машину. Конечно же, тот подонок не знал, что дома ее ждет больная мать и четырехмесячный сын.

Я закрыла глаза, закусив нижнюю губу, которая дрожала от слез, что едва получилось сдерживать в себе.

Я не могла позволить себе разрыдаться сейчас, чувствуя буквально кожей, как тяжело ему дается эта история, когда я должна была быть рядом — стойкой и несломленной, чтобы поддержать его, потому что это была рваная рана на его сердце, которая едва ли когда-нибудь заживет.

— Этого выродка нашли спустя еще два дня. Им оказался какой-то гастролирующий домушник-наркоман. В полиции задержали его, но через сутки отпустили под подписку о невыезде…

Я не смогла удержать возмущенного вздоха, глядя снизу вверх в лицо Кента, которое с каждым словом становилось все более мрачным и холодным, словно опять на нем возникала маска отчуждения, за которым было не видно истинного Кента или Бродягу, что покорил меня до самой глубины души и дрожащего сердца.

— Естественно он сбежал. Да и особой надежды на полицию не было. Мы с Заком нашли его сами и наказали за все, что он сделал, бросив потом тело в той же канаве, где нашли Кэн.

Я медленно моргнула, в эту секунду понимая, за что именно была прошлая судимость Кента.

Но, знаете, я не осуждала его, не усомнившись ни на долю секунды в том, что он все сделал по чести.

Да, пусть жестоко, но это было оправданно и правильно!

— Я освободился только в этом году, и узнал от мамы, что у сына очень опасное врожденное заболевание сердца. Ему нужен новый клапан и дорогостоящая операция… — Кент провел рукой по волосам, чуть прикрывая глаза и дернув плечом, — Зак рассказал мне про эти бои и куш, который я обязан выиграть. Теперь ты знаешь все, крошка.

Я растерянно улыбнулась, видя, как мужчина вдруг поморщился, в первую секунду испугавшись того, что он уже пожалел, что рассказал мне все, что я хотела о нем узнать, и даже намного больше, прошептав:

— …что-то не так?

— Ага. Мясо сгорело! — рассмеялся Кент, ущипнув меня за обнаженный зад, и бросаясь снова на свою импровизированную кухню, где уже даже шипения было не слышно, оставляя меня наедине с золотыми кубками и фотографиями, на которые я смотрела сейчас совсем иначе, бережно прикасаясь пальцами к лицам мамы, сыночка и сестры Кента, и аккуратно расставляя на деревянной полочке в том же порядке, в каком они стояли до этого.

— Это все привезла мама, когда я купил этот дом и оставила у меня, как бы я не сопративллся, — услышала я голос Кента с кухни, обернувшись на него.

— Малыш Крит сейчас живет с ней?

— Да. Маме не впервой растить ребенка в одиночку. Она вырастила нас с сестрой одна.

— А твой папа?…

— Был водителем бензовоза. Погиб, когда мне было одиннадцать.

Надо ли говорить, что после всего услышанного, я была без ума от этого мужчины, который оказался таким внимательным, заботливым и нежным к своей семье, не смотря на кажущуюся грубость и полную отрешенность.

Я была просто заворожена им, пока искренне не понимания, чем я заслужила его честность, и этот волшебный день, когда я ходила в его доме, в его одежде, ощущая его аромат каждой клеточкой тела и восторженно понимания, что едва ли в этом городе кто-то знает о нем так же много, как я.

Не считая Зака.

— Придется обойтись салатом и гамбургерами, — снова улыбался Кент так очаровательно и совершенно бесподобно, вываливая на стойку гору овощей, упаковку нарезанного белого хлеба для тостов, сыр и ветчину.

— Давай я помогу!

Знаете, это был самый настоящий рай!

Быть рядом с ним — прекрасным, обнаженным и смеющимся — ощущая на себе его руки, видя его проникновенные взгляды и обаятельные улыбки, когда мы вместе возились на кухне, не замечая, как за окном солнце клонилось к земле, забирая с собой этот день, который перевернул всю мою жизнь.

— Мне домой надо, — горестно вздыхала я, когда мы поели и помыли посуду, снова вернувшись на большую кровать, лежа под боком Кента и положив голову на его широкую грудь, блаженно прислушиваясь к тому, как ровно и спокойно бьется его сердце.

— Еще чего! Сегодня ночуешь у меня. Твоя мама все-равно думает, что ты на работе и придешь только утром, — усмехнулся Кент, все-таки зашевелившись и впервые за этот день, натягивая на себя спортивные легкие брюки, увлекая меня за собой с кровати куда-то из дома, — Идем, хочу показать тебе кое-что.

Недоуменно улыбнувшись, я следовала за ним без страха или лишних мыслей, держась за его широкую горячую ладонь, даже если не понимала, почему он взял с собой одеяло с кровати.

Лишь только сейчас я поняла, что веранда опоясывала весь дом по кругу, и можно было выйти на нее и с задней части дома, где даже еще и двери не было, но открывался завораживающий вид на ночное небо с миллионами звезд, которых было так много, что я покачнулась, запрокидывая голову.

Ночная прохлада была такой ароматной и свежей, впитывая в себя запах трав и спящих цветов, создавая атмосферу таинственности и самого настоящего волшебства, пока я следовала за Кентом, радостно рассмеявшись, когда он остановился возле большого гамака, на который кивнул с улыбкой:

— Забирайся, крошка. Спать будем здесь.

Никогда еще я не была такой счастливой, умиротворенной и расслабленной, как сейчас, вдыхая полной грудью аромат луга, этой ночи и своего любимого, самого лучшего мужчины на земле, раскачиваясь легко под ночным сводом, и глядя с улыбкой на падающие яркие звезды, ощущая его сильные руки и тепло, и каждый раз загадывая лишь одно единственное желание — чтобы он всегда был рядом!

— Не понимаю… — прошептала я, укутанная в одеяло и его тепло, растянувшись вдоль сильного тела Кента и обвивая его руками, ощущая его терпкое дыхание, от которого шевелились прядки волос на моем затылке, когда он с улыбкой выдохнул:

— Что?

— Чем я заслужила сегодняшнее волшебство?

Да, я сказала это вслух, не боясь, что он посмееться надо мной, потому что теперь знала наверняка — он замечательный, тонко чувствующий человек, каким бы неотесанным грубияном не казался на первый взгляд.

И пусть мои мысли про вязание крючком и фиалки так и не подтвердились, но теперь я узнала то, что влюбило меня в Кента окончательно и бесповоротно.

Кент чуть зашевелился, поглаживая горячей ладонью мое плечо, приглушенно проговорив, словно боясь нарушить покой и волшебство этой необычной, удивительной ночи:

— Знаешь, ты удивила меня с самого первого дня, как появилась в нашем городе. Впервые я увидел тебя, сразу же как вы переехали. Я подумал, такая мелкая, но такая упрямая, когда проезжал мимо вашего дома, а ты в одиночку таскала коробки с машины, пока твоя мама сидела с полотенцем на голове на крыльце, а младшая сестра не убирала из рук телефона. Едва ли ты видела меня тогда. До сих пор не понимаю, как ты смогла перетаскать в дом все ваше барахло в одиночку!

Я смущенно притихла, не ожидая такой откровенности и в этот раз, прекрасно помня день нашего переезда и то, как я надрывалась с коробками, пока мама билась в очередной истерике, а водитель психовал, что мы не договаривались о том, что он будет еще час ждать, пока мы перетаскаем все вещи в дом. Ему пришлось потом доплачивать за ожидание.

— На самом деле, я знал, что ты придешь работать в наш клуб.

— Весьма самоуверенно! — фыркнула я, но все-таки улыбнулась, когда Кент легко рассмеялся, чуть щипая меня за плечо:

— Дело не в самоуверенности, крошка. Просто это единственное место, куда реально можно устроиться на работу, только и всего. Ты была такой забавной, когда шипела на меня, но при этом всегда искала своими глазами.

— А вот и неправда!

Кент рассмеялся снова, неожиданно целуя меня в затылок и сжимая в своих руках крепче:

— Не думал рассказывать тебе о себе, но…. — он вздохнул, отчего я напряженно застыла, даже если понимала, что едва ли Кент скажет что-то плохое или ранящее, — Знаешь, в этой жизни есть только пара людей, которые готовы биться за меня, не думая о себе. Это моя мама, погибшая сестра и Зак. Ты стала моим открытием и полной неожиданностью, когда бросилась защищать меня перед Биллом и тем недоростком…Зак и Большой Стэн все рассказали мне. Ты удивила меня дважды. И я решил, что могу доверять тебе, как своей семье.

Я широко улыбнулась, прижимаясь прохладной щекой к его горячей груди.

Это не было банальным «я люблю тебя», но в устах Кента его слова значили куда более важными и трогательными, чем эти три слова!

— Все будет хорошо, — прошептала я, думая о семье Кента, частью которой так хотелось быть, — Ты обязательно победишь и сорвешь этот куш. А малыш Крит быстро поправится после операции и встанет на ногию

Он медленно кивнул, глядя на звезды, и помолчал какое-то время, прежде чем тихо добавить:

— Завтра день большой битвы. И у меня нет права на ошибку. Что бы там не было, но эти деньги должны стать моими.

Сердце дрогнуло и притаилось, словно ожидая команды от мозга, когда можно начать истерить и рваться на части, пока смысл сказанных им слов доходил до моего разнеженного серого вещества.

— Как завтра? Я же точно помню, что Себ говорил мне про пару месяцев!

— Босс предложить изменить правила игры и сократить время ожидания за счет зрелищности.

— И что это значит? — все-таки мой голос задрожал, когда где-то внутри я понимала, что в этой самой зрелищности не будет ничего хорошего и доброго.

— Значит то, что завтра ты будешь дома, крошка. Не ходи на работу и не смей спускаться на нулевой этаж…

— Из-за этого клуб закрывали на день?

— Да.

Меня забила мелкая дрожь, когда в голове пронеслись какие-то ужасные кровавые картины настоящих гладиаторских боев…после которых выживал лишь один. Самый сильный.

— Господи, да что может быть страшнее той клетки и моря крови?!

Руки Кента прижали меня сильнее к его сильному напряженному телу, даже если его голос звучал мягко и успокаивающе, когда он произнес, чуть касаясь губами моего нахмуренного лба:

— Что бы там не было, тебе не нужно видеть это, крошка. Я просто хочу, чтобы ты запомнила этот день и ночь, и возвращалась в них всегда, что бы ни случилось…

Сердце оборвалось и сгинуло в ужасе подступающей паники.

— Кент, не делай этого! Не говори так, словно ты прощаешься!!!!