ГЛАВА ШЕСТАЯ, · в коей, кроме прочего, происходит совещание чародейского приказа
На море на Океане на острове Буяне лежит камень-латырь, на том на камне баба сидит, у бабы три дочери, первая с огнем, вторая с полымем, третья руду заговаривает да ломоту…
Серафиму он догонять не стал, прикрыл дверь, которую эксцентричная барышня оставила распахнутой, и рухнул на постель, прикрыв отяжелевшие веки.
Волшба отняла много сил, а ему предстояло сегодня еще работать. Сима, Фима, Серафима, папина дочка, вздорная барышня, авантюристка, командирша и… просто красавица. Ее порывистый неумелый поцелуй не оставил Ивана равнодушным, да и кого бы оставил, но, к счастью, настолько удивил его высокородие, что тот попросту не успел ничего предпринять в продолжение.
Чародей улыбнулся воспоминаниям. Прощения еще испросила, дурочка.
Он потянул носом, от подушки едва заметно пахло ванилью. Тяжелый аромат духов Натальи Наумовны почти совсем развеялся, но Иван махнул рукой, чтоб створка окна поднялась, впуская в комнату свежий воздух. Однако госпожу Бобынину пора попридержать, пока ее воображение не завело барышню в нелепую ситуацию. Тип женщин, к которым принадлежала кроткая голубица Наташенька, был Зорину прекрасно знаком. Аффектированная жертвенность, душная, жаркая. «Жалейте меня, отважные рыцари, — предлагает она мужескому полу. — Жалейте и оберегайте». И никогда им тех жалений довольно не бывает. Рыцарь чаще всего осыпаем упреками, не словесными, нет, демонстрируемыми скорбными вздохами да тихими слезами.
Он задремал и, когда уже почти погрузился в сладкий дневной сон, был безжалостно из него исторгнут. В коридоре отказывали от места. Громко, безапелляционно, неотвратимо. Голос барышни Бобыниной Зорин узнал, поэтому предположил, что второй участницей скандала была гризетка Лулу. Последняя на упреки не отвечала, но, когда особо едкая тирада завершилась дверным хлопком, до слуха чародея донеслись шаги и скрип лестницы. Бывшая горничная, видимо, не стремилась теперь соблюдать тишину.
Иван Иванович понял, что сызнова заснуть ему не удастся. Посмотрел на часы, половина четвертого, до заката часов пять. Этого времени довольно, чтоб восстановиться магически, значит, усмирение Крампуса произойдет сегодня еще до полуночи.
Библиотеку Зорин посещать не собирался. Он, всего лишь умывшись и сменив сорочку, решил прогуляться, но, встреченный на первом этаже Ларисой Павловной Шароклякиной, был решительно пленен и назначен провожатым.
— На руки книг не выдают, — жаловалась матрона, — жадные сарматы, а я без романчика ко сну отойти не смогу. Те, что с собою прихватила, читаны уже, не работают как следует.
Библиотечная зала находилась в другом крыле с отдельным входом и представляла собою уютнейшее двухуровневое помещение, где кроме заполненных фолиантами шкафов и столиков, отделенных друг от друга расписными ширмами, стояли кожаные диванчики и кресла. Посетителей, кроме Ивана с спутницей, не было. Шароклякина кивнула служителю, кряхтя, устроилась в кресле у окна.
— Присаживайтесь, Иван Иванович, — мне-то уж знают что принести. А вы желаете полистать что-нибудь или так и будете на мою неземную красу любоваться?
— Нет ли у вас «Бархатной книги», любезный? — спросил Зорин библиотекаря, а Ларисе Павловне улыбнулся, тетка была ему симпатична.
Искомая книга нашлась, и, судя по девственному ее виду, чародей был первым, кому предстояло шуршать мелованными страницами. Романчик Шароклякиной, напротив, оказался потрепан жизнью и читателями.
— Уединения желаю, — кокетничала Лариса Павловна, — вы, мальчик, гардиночку вот тут поправьте и креслице чуть поверните. Да не мое! Ой, пусти, надорвешься, проказник! То, в которое его высокородие сядет!
«Мальчик», седоволосый господинчик средних лет, прислуживал на совесть, в результате чего Зорин с пожилой чаровницей оказались как будто в алькове.
— Славно, — решила Шароклякина и, оглянувшись по сторонам, водрузила на нос пенсне. — Что там мой злонравный Ромуальд, смягчила ли его черное сердце прелестная Розалинда?
Она раскрыла книгу на середине, полистала, отыскивая закладку.
Зорин подождал, пока Лариса Павловна погрузится в чтение, и придвинул к себе «Список старых и честных родов Берендии». Самый первый «Список» некогда, еще во времена становления династии, был переплетен в бархат, отчего и получил свое название «Бархатная книга». Наталья Наумовна немало гордилась тем, что ее предки в этой книге фигурировали, и Ивану Ивановичу стало любопытно, за какие именно заслуги Бобыниных туда включили.
Список не был алфавитным, персоны распределялись по времени. Иван Иванович начал с конца, с царствования теперешнего Берендия Четырнадцатого, пролистывал в обратном порядке берендийских полководцев, многочисленных канцлеров, князей, великих и не очень.
— Я, кажется, догадываюсь, что вы ищете.
Зорин поднял взгляд на Шароклякину, та снимала пенсне.
— Лариса Павловна, а как же Ромуальд?
— Тряпка какая-то оказался, — фыркнула матрона. — После первого же лобзания все свое злонравие презрел. Бобыниными интересуетесь?
— Любопытствую.
— Ну так с начала и начинали бы. Среди подвижников Берендия Первого ищите.
— Неужели? — Он захлопнул книгу, чтоб открыть ее сызнова.
Генеалогия Бобыниных вела начало из времен темных стародавних, от которых остались потомкам лишь родословные росписи. Пращура звали Бобыня, и был он царским приспешником. Более в Бархатной книге о нем ничего написано не было. Жена Любава, двое сыновей, младший получил фамилию, от него продолжился род.
— Приспешник. Слово-то какое простецкое. Но, кажется, так раньше величали советников?
— Бобыня был волхв.
— Чародей? Никогда о таком не слыхал.
— Сами вы, юноша, чародей. — Шароклякина фыркнула точно так же, как и на тряпку-Ромуальда. — Тогдашние маги не чета вам, нынешним, были. Предсказатель, жрец, сновидец, лекарь, травник, воин, мудрец. Повелевал погодой и морскими течениями, мог говорить с мертвыми, даже поднимать их. Вот вас какая из стихий ведет? Не отвечайте. Сама догадаюсь. Не огонь, не земля…
— Если бы ваш Бобыня был столь могуч, — перебил ее бормотания Зорин, — о нем бы приготовишкам в школе рассказывали.
— Особенно неплохо на юные умы подействовал бы рассказ о том, как Берендий Первый вел в бой супротив Нави армию из своих же полегших в предыдущей битве воинов!
— Всем известно, что против навской орды выступили объединенно белые и северные племена.
— Причем неоднократно, — хихикнула зловеще Лариса Павловна. — Сколько их поднимал Бобыня, столько и выступали.
Тетка переставала нравиться Ивану Ивановичу. Безумная барыня.
— Мой покойный супруг, — она возвела очи горе, — профессор Шароклякин всю жизнь посвятил исследованию древней истории, а точнее — личности величайшего берендийского волхва, незаслуженно, либо преднамеренно забытой.
Понятно, значит, безумие — это у них семейное.
— И вы, овдовев, его дело решили продолжить?
— Я? — Лариса Павловна посмотрела на чародея ошарашенно, затем расхохоталась. — Я, Ванечка, решила свою жизнь на эту ерундистику не тратить. Так какова ваша стихия?
— Нету у нас, у современных ничтожных чародеишек, такого разделения, — просто ответил Зорин, — черпаем, откуда получится, понемногу.
— Врете небось. Вводите в заблуждение пожилую женщину, — притворно обиделась собеседница, но, выслушав положенные комплименты моложавости своей и цветущему виду, улыбнулась. — Однако как же измельчали Бобынины на протяжении истории своего рода! Я была так удивлена, когда узнала, что эта похожая на лошадь старая дева — прапрапра… не знаю уж, сколько там еще «пра», внучка самого Бобыни! А брат ее — кажется, его зовут Аркадий, — форменное ничтожество. Тля! Морфинист и садист.
— С ним вы также знакомы?
— Еще чего не хватало. — Матрона вздернула подбородок, все три подбородка. — Чудеснейшая Феодосия Львовна, с которой я свела здесь дружбу, ах как жаль, что Феодосичкин вояж подошел к концу и она вернулась в столицу, держит лавку артефактов по соседству с Бобыниными. И, представьте, эта лошадь Натали даже не раскланялась с нею, встретившись здесь, на Руяне. А уж она, Наталья Наумовна, в Феодосичкину лавку чуть не через день хаживала, да за такими вещицами…
Шароклякина многозначительно похихикала, прикрыв лицо романчиком.
Иван Иванович, так и не решивший, нравится ему эта тетка или нет, продолжал изображать внимание и интерес. Работать со свидетелями сыскарь Зорин умел лучше прочих, отточено, расчетливо, незаметно заставлять собеседника слой за слоем снимать с истины шелуху фантазий и недомолвок. Ну и приколдовал помаленьку, чего уж скрывать. Поддерживал, так сказать, разговорчивость.
— Если Наталья Наумовна предпочитает покупать артефакты, наследственного дара у нее нет, — пожал он плечами. — Но, может, им обладает господин Бобынин? Кажется, Аркадий?
— О-о-о, — протянула Шароклякина, — там все еще хуже. Разгульный игрок. Феодосичка поставляла ему кроличьи лапки, чтоб привлечь везение в картах.
Тут Зорин не сдержал улыбки:
— А лапки ваша подруга покупала у мясника?
— Ну не губить же невинных зверушек ради чужого невежества!
— А зелье господину Бобынину также предлагалось Феодосией Львовной? Вы, кажется, упомянули, что молодой человек — морфинист, но в Мокошь-граде эта отрава не пользуется особым спросом.
— Воображаете, что вышли на след притона? — грозно вопросила Шароклякина. — Оставьте! Феодосичка не торгует эдакой дрянью и именно поэтому не знает, какое название носит зелье, коим этот Аркадий увлекается. Но она уверена, что употребляет, и препоганое. И, чтоб совсем притушить ваш сыскарский азарт, сообщаю, в лавке моей подруги вы не отыщете никаких навских артефактов, запрещенных на всей территории империи. Феодосичка чтит закон!
Иван Иванович торжественно изрек:
— Уверен, дражайшая Лариса Павловна, что вы можете водить дружбу лишь с самыми достойными женщинами.
Про себя же подумал: «А еще с теми, кто про интересующих тебя наследников Бобыни поведать может».
Далее Шароклякина без понуканий рассказала о парочке абсолютно неприглядных историй, в которых оказался замешан Аркадий Наумович, сплетни о том, что сестру держал в черном теле, даже бил, когда она под горячую руку попадалась. К счастью для Натали, последние года два дома он появляется не часто.
Зорин уточнил, где сей представитель золотой столичной молодежи служит, и решил по возвращению в столицу наведаться к Аркадию Наумовичу для беседы. Женщину тиранить нельзя, особенно ежели твоя братская обязанность ее, наоборот, оберегать.
— Да уж, великий Бобыня перевернулся бы… там, где он сейчас находится, если б мог лицезреть свое потомство.
— Но есть ведь еще другая линия. — Иван не собирался продолжать разговор, но почему-то продолжил: — Серафима Карповна, к примеру, тоже в некотором роде наследница.
— Ах, оставьте! — Матрона махнула книжицей, будто услышала забавный анекдот. — Серафимочка — куколка, она в своем французском пансионе едва с десяток проверочных рун на экзамене углядеть и смогла. Любимое дитя всесильного Абызова, да какое ей дело до волшбы, когда весь мир и без того у ее ножек? Милая, очаровательная, кокетливая, но не особо разумная, типичная кисейная барышня.
У Ивана о барышне Абызовой сложилось другое мнение. Но делиться им он не стал.
— Матушка ее, покойная Полина Захаровна, — продолжала Шароклякина, — пожалуй, кое-что могла. Феодосия Львовна была с нею знакома, не накоротке, шапочно, но все же помнит, какова была Полина. Говорит, красавица необычайная, только странная больно. Предвещала. Бывало, подойдет к кому на улице да шепнет тихонько: «Сегодня к вечерне не иди, лошадь понесет да тебя придавит». И сбывалось, бесилась у церкви лошадь, топтала всех, кто предвидению странной барышни не внял. И случаев таких преизрядно было, да только старик Бобынин в исключительность дочери не верил, потому как баб-чародеев не бывает. Все кручинился, что на голову девица слаба, никуда ее не пускал. Так бы и сидела Полина в девках, но… Ах, пикантность в том, что она как раз в девках-то и сидела до тридцати пяти годочков! Но, видно, со временем старик Бобынин хватку подрастерял, отпустил доченьку на выставку. Ванечка, вы слишком молоды, не помните. Первая Мокошь-градская всемирная выставка трудов промышленности, сельского хозяйства и изящных искусств! Под патронатом императорского дома! Великое событие. Десятки павильонов, балы, концерты. Тысячи посетителей отовсюду, промышленники, фабриканты, финансисты, художники, актеры. С выставки Полина домой не вернулась, усвистала за горы с каким-то Абызовым на пятнадцать лет себя моложе. Каково?
Шароклякина раскраснелась, ей так нравилось беседовать с эти внимательным молодым человеком.
Зорин внутренне поморщился. Теперь понятно, в кого у Серафимы Карповны эта страсть первому встречному на грудь бросаться.
— Ав-р-р…
Зорин перевел взгляд. У входа в их с Ларисой Павловной альков сидел Гаврюша и смотрел на чародея с укоризной.
Шароклякина, тоже заметившая кота, прошептала горячо:
— Уж не выдавайте, господин сыскарь, что я, старая баба, вашей зазнобе косточки мыла.
— Она мне не зазноба. — Иван привстал, выглядывая из-за гардины.
В библиотеку как раз входила Серафима, задержалась, полуобернувшись на пороге, что-то негромко проговорила.
— А вы, Лариса Павловна, вовсе обаятельная дама в самом расцвете лет.
— Я рассказала вам то, о чем буду жалеть.
За Серафимой вошла Наталья Наумовна, глаза ее были красны.
— Не жалейте, дражайшая, — скучным тоном сказал Зорин. — Я — сыскарь, мне все говорят гораздо больше, чем собирались.
Девицы спросили о чем-то библиотекаря, тот широким жестом указал в сторону алькова. Зорин вышел им навстречу из-за гардины. Серафима его едва заметила, Наталья же Наумовна, мило покраснев, улыбнулась.
— Лариса Павловна, — Серафима обратилась к Шароклякиной, — спасайте, голубушка.
— Что стряслось?
— Нам с кузиной нужно срочно в полицейское управление, а…
— Я рассчитала горничную, — сообщила Зорину Натали.
— Наслышан.
— Эта мерзавка на прощанье прихватила кое-что из моих драгоценностей. И теперь Фимочка хочет отправиться в местный приказ требовать справедливости.
— Да, конечно, милые. — Злонравный «Ромуальд» полетел на пол, взмахнув крыльями страниц, матрона поднялась.
Кажется, Лариса Павловна стыдилась той увлекшей ее беседы с Иваном Ивановичем. Ему стало неловко. Он поднял злосчастного «Ромуальда» и предложил:
— Барышень, если будет угодно, могу сопроводить я.
— Ах, — пропела Натали, — это было бы чудесно.
— Это было бы чудесно, — холодно проговорила Серафима, — если бы Иван Иванович являлся нашим родственником или хотя бы твоим женихом.
Представив, как чудесно было бы быть женихом Натальи Наумовны, Зорин внутренне содрогнулся.
Серафима всячески избегала встречаться взглядом. «Обиделась? — подумал Иван, затем решил: — Точно обиделась».
— Девочки, не ссорьтесь. — Шароклякина заколыхалась к выходу, взяв под локоток Серафиму.
Наталья Наумовна тронулась следом, оступилась неловко, Зорин, конечности которого действовали прежде головы, удержал ее от падения.
— Благодарю, — проворковала кроткая голубица и вцепилась лапкой в рукав его пиджака.
У крыльца Натали опять оступилась, в ботиночек попал камешек, причиняя боль. Пришлось остановиться, расшнуровать ботинок, энергично встряхивать им, надевать обратно на облитую лиловым шелком ножку, зашнуровывать. Наталья Наумовна, отчаянно краснея, лепетала что-то о неприличии положения и о том, что ни один мужчина до сего момента ее обнаженных ножек не лицезрел.
Каменное выражение лица Ивану давалось не без труда. Будь на его месте сейчас друг Эльдар, барышня Бобынина давно лишилась бы и второго ботинка, и лиловых чулок, и переместились бы они на скамейку в тени кустов, потому что камешек мог проникнуть буквально куда угодно. Да уж, господину Мамаеву тут было бы раздолье. Да и с Серафимой бравый сыскарь своего бы не упустил. От картины, которую услужливо обрисовало воображение, Зорина замутило. Ну уж нет!
— Вы чем-то опечалены, Иван Иванович? — Натали топнула обутой ногой и опять взяла чародей под руку.
— Скорее встревожен. — Он попытался ускорить шаг, но тут же попытку оставил, спутница семенила осторожно. — Ваша горничная заранее знала, что ей будет отказано от места?
— Отчего же?
— Я, дражайшая Наталья Наумовна, оказался случайным свидетелем, а точнее, слушателем вашего с мадемуазель Лулу драматического прощания.
— Ах вот что. Нет, Лулу не подозревала о моем решении, оно было спонтанным. Видимо, все дело в обычной вороватости сей особы. Драгоценности, скорее всего, были давно припрятаны среди ее вещей.
Зорин кивнул, изобразил сочувственную заинтересованность. Они спустились к набережной, Серафима с госпожой Шароклякиной успели отойти довольно далеко. Барышня Абызова матрону не щадила, обильные прелести той колыхались в ритме военного марша.
— С какого времени мадемуазель Лулу служила у вас?
— Да года три, наверное… — Натали, и без того неторопливая, совсем остановилась. — Нет, четыре! Я наняла горничную сразу после приезда Фимочки из пансиона. Дядюшка сокрушался, что я нехороша в языках, поэтому французская барышня в услужении показалась ему предпочтительнее.
— То есть господин Абызов сам ее отыскал? — Иван сам предложил локоть и увлек Натали продолжить променад.
— Ах, что вы, даже предположить такое невозможно, Карп Силыч не того веса человек, чтоб в хозяйственные мелочи вникать. Он обрисовал нам с Аркадием, каковы его требования, а уж мы…
— Через газету искали либо по знакомству? Рекомендации девица предоставила?
— Не дело юной барышни этим заниматься. — Натали вздернула подбородок. — Разумеется, все хлопоты взял на себя брат.
— Раньше ничего у вас из шкатулки не пропадало?
— Отчего же… — Она коротко вздохнула. — Лулу тащила по мелочи все, что плохо, по ее мнению, лежит. Будучи уличенной, рыдала, просила прощения. Я прощала. Потому что добра слишком, а еще…
— Что на этот раз пропало?
— Опять же всякая ерунда. Колечко с бирюзой, брошь. Я ведь, Иван Иванович, барышня бедная, это у Фимочки ларцы от самоцветов ломятся.
Зорин на Серафиме вообще никаких украшений не видел, только часики.
— И на эти самоцветы ваша гризетка тоже могла руки наложить?
— Не могла, Фимочкины драгоценности все до одной описаны и магическими метками защищены. Дядюшка так велел.
Колечко и брошь. Иван Иванович, прищурившись, посмотрел на спину целеустремленной Серафимы. Нашла повод в приказ явиться, авантюристка. И вертит же окружающими, как ей угодно, и кузиной, и госпожой Шароклякиной, и им, Иваном, тоже. «Простите, ради бога простите…» И шмыг за порог, особо секретами не поделившись.
— Может, ну его? — Будто прочитав мысли чародея спросила Натали. — Давайте на причал лучше прогуляемся? Присутственные места меня угнетают. К тому же Фимочка, насколько я успела заметить, не в восторге от вашего общества.
— Какая вы, Наталья Наумовна, наблюдательная! — восхитился Зорин и потащил ее вперед.
Барышня охнула, затем зачастила:
— Мне нельзя, решительно нельзя неудовольствие Абызовых вызвать. Поймите, Ванечка, я в полной их власти. Сейчас, когда мне пришлось расстаться с Лулу, Фимочка велела к ней в апартаменты переезжать, потому что мне теперь одной оставаться неприлично.
— Чудовищная ситуация.
Серафима уже спускалась по ступеням к дощатой террасе пляжа. Лариса Павловна тяжело дышала, прислонившись к балюстраде.
— Но Фимочка так настаивала на увольнении Лулу…
— Неужели?
— Она уверена, что моя горничная распускала нехорошие слухи о ней в местном обществе. Ну, знаете, о том, что Фимина матушка… — Натали смолкла, будто не решаясь говорить дальше.
Шароклякина обмахивалась огромным, как парус, носовым платком, спускаться за Серафимой на пляж, видимо, не собиралась.
— Матушка?
Зорин просто повторил последнее услышанное слово с вопросительной интонацией. Он часто пользовался этой хитростью, когда беседа его нисколько не занимала, а продолжать ее требовали приличия или иная необходимость.
— Полина Захаровна Абызова, — драматичным шепотом сказала Натали. — Моя тетушка. Она закончила дни свои в скорбном доме. И сей факт Фимочку до крайней степени угнетает.
— Угнетает?
— Несомненно. Фимочка постоянно твердит, что безумие передается по наследству, ей сию премудрость в заграничном пансионе поведали.
— А в роду Бобыниных больше сумасшедших не было?
Наталья Наумовна обиделась:
— Наш благородный род…
— Происходит от соратника Берендия Первого, Бобыни. Я полистал Бархатную книгу. Примите восторги, Наталья Наумовна. Ваше семейное древо из одного корня с императорским дубом произрастало.
Натали сменила гнев на милость, улыбнулась и даже чуть ускорила шаг. Лариса Павловна помахала приветственно платком:
— Серафима внизу кого-то углядела, знакомца, попросила здесь ее обождать.
Зорин прислонил Натали к балюстраде, поклонился дамам и спустился на пустынный пляж. Серафима обнаружилась справа, шагах в двухстах у отвесной каменной стены. Компанию ей составлял молодой парень, видно из местных, в парусиновой паре с картузом в руке. Они как раз заканчивали разговор, потому что парень поклонился, надел картуз и зашагал прочь по разложенным под стеной мосткам. Серафима провожала его взглядом, стоя к Зорину спиной. Он спрыгнул и пошел к ней. Доски пружинили, не заметить приближения чародея Серафима не могла, но обернулась, лишь когда Иван приблизился к ней вплотную.
— Господин Зорин, — она кивнула с равнодушно-злой улыбкой, — по служебной надобности рыщете?
— По личной. Хотелось с вами наедине побеседовать.
— Беседуйте, — разрешила Серафима, поправляя перчатки.
— Позвольте узнать, кто тот молодой человек, с которым вы только что распрощались?
— Не позволю.
Помолчали. Серафима не выдержала первой:
— Если вы желали обсудить наш послеобеденный поцелуй, любезный Иван Иванович, давайте закончим побыстрее.
— Начинайте, — разрешил Зорин и взял ее за руку, она дернулась, но Иван Иванович скользнул пальцами ей под манжету платья и извлек сложенную многократно записку.
— Отдайте!
— Ротмистр Сухов, кажется? — Иван мотнул годовой, указывая направление. — Военную выправку простой одеждой не скроешь. — Почтальон любви?
— По какому праву вы учиняете мне обыск?
Он рассматривал послание, сложенное хитроумными складками так, что походило на бумажную розу. Траурные венки такими украшают. Тяжело вздохнул:
— Держите, огненная Серафима. Простите скандальную выходку и прочее…
— Тогда вы мне простите утреннюю выходку, — энергично предложила барышня, — и прочее…
Она попыталась обойти Зорина по шатким мосткам.
— Когда у вас свидание с князем?
Иван придержал ее за плечи, чтоб не упала. В придерживании барышень он за сегодня натренировался на годы вперед.
— После заката. — Собольи брови Серафимы сдвинулись к переносице. — Как все успеть, ума не приложу, было бы в сутках часов сорок, вот тогда ладно бы было. Вы бы мой список дел на сегодня посмотрели, ахнули бы.
Она уже отвернулась от Зорина, чтоб устремиться к лестнице.
Иван чувствовал себя прескверно, дураком, если по-простому. Записку еще отбирать бросился, болван. Побеседовать с вами желаю… О чем вам с ней беседовать? Ах, Серафима Карповна, простите, оплошал, застигнутый врасплох вашими эротическими порывами? Он же просто хотел попросить ее отступиться, дать ему закончить то, что начал третьего дня. И посулить и Маняшу, живую и невредимую, и голову Крампуса вместо пресс-папье. А после исполнить обещание и вернуться в Мокошь-град, вспоминая Руян как страшный сон.
— Чуть не забыла. — Серафима резко остановилась, обернувшись, отчего Зорину опять пришлось ее придержать. — Иван Иванович, не обижайте Натали, пожалуйста.
— И в мыслях не было. — В мыслях и правда было совсем другое, абсолютно с Натальей Наумовной не связанное, например, родинка в левом уголке рта.
— Натали настрадалась в своей жизни предостаточно, поверьте.
— Верю.
— И у нее тонкая душевная организация.
— Организация?
— Да вы меня не слушаете!
Иван Иванович кивнул, соглашаясь с обвинением, и поцеловал барышню Абызову.
Недаром говорят умные люди, хочешь рассмешить судьбу, поведай ей о своих планах. Хорошо хоть планы мои порушенные были, в сущности, мелкими и незначительными. Но обо всем по порядку. Не успели мы с Гавром спуститься по лестнице, только преодолели первый пролет, путь нам преградило всхлипывающее и стенающее тело дражайшей кузины. Натали сидела на ступеньке, сотрясаясь в рыданиях.
— Что приключилось?
— Ах, Фимочка! Ограбили! Лулу-мерзавка!
Я отобрала у кузины носовой платок и флакончик с ароматической солью, промокнула слезные реки, втерла в виски по капельке снадобья:
— Может, в нумер вернемся, водички попьешь?
— Не могу! — горестный стон. — Не могу-у! Колечко с бирюзой и брошь!
— Я тебе другие подарю, еще лучше.
Но Натали меня не слушала:
— Смотрю, нет драгоценностей. Я сразу к Ивану побежала, чтоб он мерзавку к ответу призвал, а его нет-у-у!
Я посмотрела на дверь зоринского номера.
— У прислуги спрашивала, куда твоя воровка из отеля отправилась?
Натали подняла на меня красные от слез глаза:
— Не оставляй меня, Фимочка! Меня теперь любой обидеть может! Любой… Лулу… мерзавка… к ответу…
Поняв, что слова мои услышаны не были, я потянула кузину за руку:
— В управу пойдем, сообщим о краже.
— Но Иван?
Видеть господина Зорина мне совершенно не хотелось.
— Мы, сестрица, и сами с усами. Околоточный надзиратель мне знаком, он городового на причал отправит, если гризетка твоя с острова уплыть надумает, там ее, голубушку, и арестуют.
Всхлипывания Натали стали совсем уж неразборчивыми, но она послушно поднялась на ноги.
— Фимочка, — кузина заметила Гавра, ожидающего нас у стены, — умоляю, избавься от этого исчадия бездны. Мои чувства, и без того расстроенные, не вынесут, не… И-ик!
Гаврюша в руки дался, но зарычал, когда понял, что я несу его обратно в наши апартаменты.
— Это не арест, — шептала я в мохнатое ухо. — И не наказание. Посиди дома, пока я с Наташкой до присутствия прогуляюсь. Ты же видишь, не в себе она, а когда дева не в себе, под нее и прогнуться разочек можно. Ну будь умницей, разбойник. Обещаю гостинец принести. Чего желаешь? Пирожок? Рыбки свежезажаренной? Или хочешь, чайку велю тебе изловить?
При слове «чайка» кисточка на ухе дернулась.
— Глупость сболтнула, — пошла я на попятную. — Не хватало еще горничных фраппировать птичьими останками на шелковых простынях.
Кот был очень горячим и показался мне несколько вялым.
Я уложила его в спальне, велела:
— Согревай постель. Раз ты у нас кот сонный, будешь меня нынче ко сну сопровождать.
Пока я возилась с Гавром, кузина успела заглянуть к себе, умыться, поправить прическу и надеть шляпку для прогулок.
— Надо разыскать Ивана, — твердо сказала Натали, беря меня под руку. — Барышни не могут посещать присутствие без сопровождения.
— Друг друга барышни сопроводить не могут? — переспросила я, понимая, что малой кровью не отделаюсь.
Сейчас придется искать Зорина, лепетать ему про заколки с колечками, выносить его презрительные взгляды. Конечно же он подумает, что идея от меня исходит, он подумает, что я за ним бегаю! Точно подумает, я бы на его месте решила ровно так. Меня бросило в жар и озноб одновременно. Воспоминания о позорном моем поцелуе болезненно отозвались в сердце.
— Лариса Павловна нас сопроводит.
Возражений я не слушала, подозвала дежурного портье. Тот сообщил, что госпожа Шароклякина отправилась в библиотеку, а то, что отправилась она туда отнюдь не в одиночестве, сообщить не удосужился. Поэтому первым, кого я там увидала, был свидетель моего давешнего позора.
Я шла, будто босиком по раскаленным углям. Главное, не разреветься, главное, не искать его взгляда, главное…
— Лариса Павловна, — звонким голосом позвала я, сбрасывая оцепенение, — голубушка…
И, не снижая темпа, принялась тормошить матрону. Если напор мой будет достаточно силен, мы успеем покинуть библиотеку, избежав беседы с чародеем. Не удалось. Низкий зоринский бас вызвал дрожь по позвоночнику.
— Это было бы чудесно! — воскликнула Натали на его предложение.
Я возразила, уже понимая, что страдания мои растягиваются по времени. Но, к счастью, госпожа Шароклякина потрусила бодрой рысцой, и кузина с Иваном Ивановичем несколько отстали.
— А Гаврюшенька-то за нами поспевает? — обернулась Лариса Павловна.
— Я его в апартаментах заперла, у них с дражайшей кузиной взаимная непереносимость.
— Неужели? Я готова была поклясться, что котик был с вами в библиотеке.
Я пожала плечами, мало ли что кому могло показаться.
Шароклякина тему не продолжала, были у нее разговоры поинтереснее:
— А вы что же, Серафимочка, отступаете, не желаете за счастье свое женское побороться?
И хватает же дыхания старой карге на ходу неприятные вопросы задавать.
— Простите?
— Наталья Наумовна столь решительно штурмует Ивана Ивановича, что вам пора вмешаться.
— Крепость сия расположена вне пределов моих интересов.
— Отчего же? — пыхтела Шароклякина. — Красавец, дворянин, чародей. Он мог бы стать вам прекрасным…
— Зятем, — перебила я матрону. — Наталья Наумовна составит счастье красавцу, дворянину и чародею, по взаимному, разумеется, желанию.
На брусчатку перед нами упала горсть камешков. Я удивленно проследила, откуда их бросили. За балюстрадой стоял молодой человек, солнце светило ему в спину, так что рассмотреть я могла лишь силуэт.
— Кажется, он пытается привлечь ваше внимание, Серафимочка.
— Еще бы посвистел, чтоб наверняка привлечь, — пробормотала я раздраженно. — Подождете меня?
Информаторы, коими я разжилась последнее время, были столь многочисленно-разнообразны, что это мог оказаться один из них. Ну и беседа с Ларисой Павловной приняла довольно неприятный характер, я обрадовалась поводу ее прервать. Выясню, кому я понадобилась, а пока занята, господин Зорин с кузиной нас нагонят, и Шароклякиной придется обсуждать буйство руянских стихий, а не мои сердечные дела.
— Что за конспирация? — спросила я ротмистра Сухова, приблизившись и узнав.
— Серафима Карповна, — он сдернул картуз, сделал прерванную на полпути попытку поцеловать мою руку и увлек прочь от лестницы, — здесь нас никто с набережной не заметит.
— Мы прячемся?
— Кругом шпионы! — ротмистр сделал большие глаза.
Я вздохнула и подавила желание попрыгать, очень уж приятно пружинили под ногами дощатые мостки.
— Княгиня Кошкина, бабушка Анатоля, — горячо продолжал гусар, — контролирует каждый его шаг. Анатоль не желает подвергать вас опасности, прелестная Серафима!
— Карповна! — поправила я с нажимом.
— Простите, Серафима Карповна. — Ротмистр извлек из кармана чудовищных холщовых штанов сложенную записку. — Роза для розы. Князь приглашает вас нынче на прогулку под звездами.
Записку я взяла.
— Какой ответ я должен передать его сиятельству?
— Никакого. — Я изобразила оскорбленную добродетель. — И пусть отсутствие ответа напомнит его сиятельству о приличиях, коими обязан руководствоваться дворянин.
Спиной я чувствовала чей-то тяжелый взгляд, хотя нет, не чей-то. Я была уверена, что у лестницы стоит господин столичный чародей.
Ротмистр бросил взор поверх моего плеча, поскучнел, поклонился, прощаясь.
Я замерла, еще минуточка требовалась, чтоб привести в порядок лицо и дыхание. Упругое движение досок.
— Господин Зорин, — успела я надеть равнодушную улыбку, — по служебной надобности рыщете?
— По личной, — довольно двусмысленно изрек он. — Хотелось с вами наедине побеседовать.
Поглумиться решили, господин хороший? Остатки гордости моей девичьей растоптать?
— Беседуйте. — Я незаметно спрятала за манжету записку от князя.
— Позвольте узнать, кто тот молодой человек, с которым вы только что распрощались?
— Не позволю.
Мне показалось или в тоне чародея прозвучали собственнические нотки? Неужели, он считает, что теперь, после моей компрометации, может диктовать свою волю?
— Если вы желали обсудить наш послеобеденный поцелуй, любезный Иван Иванович, давайте закончим побыстрее.
Хороший тон. Деловой. Я показала, что нисколько не тревожусь.
Зорин что-то ответил, я не расслышала, потому что одновременно с этим он взял мою руку, скользнул пальцами по запястью, обнаженными пальцами по обнаженному запястью. Горячо!
Записка от князя теперь была у чародея.
— Отдайте! — жалко вскрикнула я.
— Ротмистр Сухов, кажется? Почтальон любви?
Опять послышались те самые нотки, даже с неким оттенком ревности. Вот и правильно, и ревнуй, ирод. Пусть тебе каждая моя слезинка отольется!
Я выкрикнула нечто грозное, особо не задумываясь. Он. Меня. Ревнует.
Но торжество продлилось недолго, Зорин равнодушно сунул мне в руки розу, извинился. Я извинения вернула, для вселенской симметрии и чтоб не молчать.
Не тяни время, Серафима. Ежу понятно, что ничем тебе приятным сия «личная» беседа не закончится.
— Когда у вас свидание с князем?
Он держал мои плечи осторожно, будто я была фарфоровой куклой и он опасался меня поломать. Мне стало томно. Князь! Думай о князе. Когда там его сиятельство меня лицезреть желал? Звезды, кажется, упоминались.
— После заката. — И я, скрывая свою томность от собеседника, принялась тарахтеть: — Как все успеть, ума не приложу, было бы в сутках часов сорок, вот тогда ладно бы было…
Я все говорила, почти бегом устремившись к лестнице. Что-то я еще должна была ему сказать. Не князю, Ивану. Что-то важное и неотвратимое, о чем давеча решила. Натали, моя кроткая кузина, влюблена в этого ирода. А что, если он и с нею, так же как со мной, поступит? Если отвергнет? Я-то ладно, барышня крепкая, а она…
— Иван Иванович, не обижайте Натали, пожалуйста.
Подлый девичий ход. Будто свой позор на сестрицу перевожу.
— И в мыслях не было.
Я продолжала подличать, фальшиво хлопотать за Наташку, будто от моих жалких слов действительно хоть что-то зависело.
Глаза чародея не отрываясь смотрели на мой рот, а затем он…
Этот поцелуй нисколько не походил на утренний, вот нисколечко. Он был горячим и влажным, и требовательным. А еще это был иудин поцелуй, потому что я предавала чувства своей кузины. Подлая, подлая Серафима.
Однако, когда мне показалось, что Иван отстраняется, я всхлипнула и требовательно обхватила руками его шею.
— Бешеная, — выдохнул он радостно, приподнял меня к себе, развернул, прислонив спиной к тесаному камню стены.
Закрыв глаза, я всем телом впитывала новые ощущения. Мне хотелось раствориться в них, в этом мужчине, поймать каждый его хриплый вздох, потрогать его мощные плечи, его грудь, всего его потрогать, без перчаток, без…
— Что же мне с тобой теперь делать, Фима, Сима, Серафима?
Я открыла глаза. Зорин осторожно поставил меня на мостки став сразу на полторы головы выше. Был он растрепан, будто минуту назад целовался со взбалмошной девицею, которая его, ко всему, попыталась раздеть.
— А пока господин Зорин думает, что делать с барышней Абызовой, — сообщила я в пространство, — сама барышня свершит то, что ей давно хотелось.
И запрыгала на пружинящих досках.
— Пообещай не ходить к князю, — попросил Иван, уже серьезный, собранный и с аккуратно повязанным галстуком.
— А ты тогда, — принялась я загибать пальцы, — Наталье Наумовне надежд не давай, Аннушке авансов не делай и вообще не смей замечать никаких женщин, кроме меня.
Зорин покачал головой:
— Опять выскользнуть хочешь?
Я погрустнела:
— Вот охота тебе серьёзничать. Может, у меня никогда больше в жизни ничего столь страстного не предвидится, дай хотя бы в любовь поиграть.
— Значит, так, — пальцев он не загибал, по крайней мере физически, но веско обозначал пункты своего списка серьезным тоном. — Играть в любовь мы не будем, не того склада я человек, да и ты достойна большего. Все, Серафима, будет у нас по-настоящему.
— Вот еще! Может, я того не желаю.
— Значит не будет, — легко согласился он, даже слишком легко. — Ступай обратно к дамам, я, к сожалению, компанию вам составить сегодня не смогу.
Я удивленно изогнула бровь:
— И как же я это им объясню?
— Что-нибудь придумаешь. — Он поклонился, прощаясь, и отправился прочь, в сторону, куда недавно, а кажется, сто лет назад, уходил ротмистр Сухов.
Сказать, что я разозлилась, значит не сказать ровным счетом ничего. Ах, господин чародей оскорбился отказом! Так уж трудно было объяснение повторить? Да кто вообще с первого же раза отступает? Или не знает болван, что, если женщина говорит «нет», это значит, что она почти согласна? Бирюк, болван, тупица. Вот назло теперь на свидание с Анатолем отправлюсь, хотя и не собиралась вовсе. Хотя какие еще свидания, когда у меня с Маняшей беда? Тогда скажу ему, что пошла, а сама не пойду, а князю скажу, что не пойду, и не пойду! К черту, к лешему, на кудыкину гору…
Я поднялась по каменным ступеням на набережную в таком раздражении, что даже господин Фальк слегка попятился. Алебарды при нем не было, поэтому отправлять околоточного надзирателя по следу беглого Зорина я не стала.
— Йосиф Хаанович, — присела в книксене, — а мы к вам.
— Вы?
Я огляделась. Госпожа Шароклякина выходила из двери сувенирной лавчонки.
— Носик пудрила, — сообщила матрона, поглядывая на околоточного сверху вниз, видно, такой угол обзора был ей в новинку. — А вы, стало быть, страж закона и порядка? Лариса Павловна Шароклякина. Вдова.
Многозначительно выделив последнее слово, она сунула Фальку руку, которую тот поцеловал с видом слегка сомнамбулическим.
— Наталья Наумовна не с вами? — спросила я.
— Ей пришлось другую диспозицию для припудривания искать, вообрази, нас с ней одновременно неодолимое желание посетило. — Шароклякина подмигнула гнуму. — Обождем?
Йосиф Хаанович покраснел, многословно представился, к имени и званию присовокупив восхищение.
Мне никогда еще не доводилось быть свидетелем флирта двух зрелых, даже пожилых, людей, поэтому, откуда появилась кузина, я не заметила, увлеченная разворачивающимся представлением. Старая школа. Манифик! Шароклякина обстреливала кавалера взглядами такого калибра, что гнум с трудом удерживался вертикально, но, к чести его, успевал отвечать цветистыми комплиментами и подкручивать ус.
— А где же Иван? — жалобно вопросила кузина.
Я ощутила укол стыда:
— По срочной служебной надобности отправился, велел кланяться и передать глубочайшие извинения.
Натали погрустнела, равнодушно поддакивала, когда я обрисовывала Йосифу Хаановичу ситуацию. Околоточный надзиратель выразил готовность лично произвести осмотр и отправился с нами в отель.
Всю дорогу меня мучил стыд за разбитое сердце Натальи Наумовны. Гадкая ты, Серафима, подлая баба. Всего у тебя в преизбытке, однако у бедной родственницы последний кусок стащить желаешь. Еще и скрытничаешь, как тварь последняя.
Кузина, напротив, возбудившаяся от ходьбы, отставила грустный тон и все щебетала, рассказывала о том, как какая-то столичная подружка представила ей Ивана Ивановича да как она, Натали, сразу рассмотрела его порядочность и золотое сердце.
Прервать эти воспоминания своими откровениями я решительно не была способна.
Осмотр номера Натальи Наумовны длился ровно полторы минуты. Когда кузина выдвинула ящик комода, чтоб показать опустевшую шкатулку, господин Фальк пошарил в том же ящике, запустив в него руку по плечо и извлек колечко с бирюзой и брошь черненого серебра.
Лариса Павловна зааплодировала.
Натали пробормотала:
— Эскюзе муа…
— Зря мы твою Лулу ругали, — сказала я. — Йосиф Хаанович, наша благодарность не знает границ. Позволите в дар вашему управлению самописец преподнести?
Околоточный самописцев не желал, а желал прогулки с прелестной Ларисой Павловной. Шароклякина поломалась для виду, да и отправилась восвояси с верным воздыхателем.
— Какая нелепая пара, — сказала Натали, закатив глаза.
— А по-моему, они милые.
Тут кузина вспомнила, что скоро ужин и что за ужином она увидит Ивана Ивановича. Я засобиралась к себе, чтоб переодеться.
— Фимочка, — остановила меня Натали, взяв за плечи и доверительно глядя в глаза. — Тайное всегда становится явным.
Я смущенно потупилась:
— Не хотела тебя обманывать.
— Но слухи уже пошли!
Мне совсем поплохело. Неужели кто-то видел, как я к Ивану в нумер заходила? Или позже, на пляже, как он… как мы?
— И наша с тобою наипервейшая задача, — продолжала меж тем кузина, — эти слухи на корню пресечь. Твоя нянька сбежала, я тоже осталась без дуэньи.
Так вот какие слухи имелись в виду!
— Я перееду к тебе в апартаменты сегодня же, Серафима. Так мы соблюдем пристойность, в конце концов, я старше и должна тебя опекать.
Возражать я не собиралась, только вот момент признаться в увлечении Зориным опять был упущен, и чтоб хоть как-то заглушить чувство вины, я предложила Натали выбрать платьице к вечерней трапезе из моего гардероба.
К нашему с ней обоюдному разочарованию, Иван Иванович на ужин не явился. Шароклякина была рассеянна и смешлива.
— Сбежал, говорите, разбойник? — хихикнула, когда я пожаловалась, что Гавра в апартаментах по возвращении не обнаружила. — Значит, не примерещился он мне в библиотеке.
— Не могу сказать, что опечалена его отсутствием, — сказала Натали, занявшая за нашим столом место Маняши.
Аппетита не было совсем, поэтому ужин удовольствия не доставил. Господин Сиваков занудствовал, его супруга, кажется, дремала, мерно двигая челюстями, Аннушка кривлялась по обыкновению, кузина поглядывала на дверь, Лариса Павловна посматривала на Натали, на ее горчичное платье с кружевной отделкой да на ониксовый гарнитур, который я подарила родственнице в комплект к платью.
После десерта я демонстративно потерла виски:
— Отправлюсь почивать.
Прочая компания собиралась прогуляться по набережной до площадки, где под открытым небом их ждал скрипичный оркестр.
В коридоре хлопотала отельная горничная, та самая, что передавала мне цветы от князя. Я вспомнила, что собиралась отругать нерадивую девку, но за что именно, припомнить не смогла. Виски на самом деле будто обручем сдавило.
— Вам нехорошо, барышня? — Широкое ее лицо выражало искреннюю тревогу.
— Что? Да, нет… Записка! Ты должна была мне ее передать, а отдала чужой прислуге.
— Христом Богом, барышня, — девица под руку повела меня к апартаментам, — я в чужие амурные дела не лезу, оно всегда себе дороже получается.
Ах, какая, в сущности, разница, кто кому эту эпистолу отдал. Лулу, наверное, отплыла уже. Оставим, забудем.
Голова болела так сильно, что даже замутило.
Горничная, которую звали Хильда, отперла моей картой двери, зажгла горелку на столике, зазвенела склянками.
— Мятой вас обычно ко сну сопровождают?
Я кивнула, безвольно дожидаясь, пока напиток будет готов.
Хильда взбила мне постель, помогла раздеться и облачиться в ночную сорочку. Мятный вкус во рту прогнал тошноту, я улеглась на свежие простыни, наблюдая, как горничная хлопочет, прибирая в гардеробную дневное и вечернее платья.
— Вот записочка еще. — Хильда подняла с пола бумажную розу князя, видимо выпавшую из рукава.
Я развернула, прочла. Роза для розы и про то, как увидимся мы с князем под звездами.
В окно заскреблись, горничная юркнула за шторы:
— Баюн ваш, барышня, пожаловал. Впускать?
— Кто?
— Сонный кот, стало быть, баюн и есть.
Она скрипнула оконной рамой, Гавр зарычал и впрыгнул в комнату.
— Где тебя только носило?
— Брысь! Грязный-то какой! Куда в постель?
— Оставь, — попросила я ее, ощущая на животе горячую тяжесть кошачьего тела. — Я потом прачек ваших отблагодарю за труды.
— Тогда я вас оставлю? — Девушка присела в книксене.
— Спасибо, милая. — Отпустила я ее. — Хотя… Будь любезна, там, в комоде, в верхнем ящике платок носовой лежит. Принеси. И, Хильда, там же в вазочке денежка какая-то, возьми себе за труды.
Она просьбу выполнила.
— Карту, которая ключ, я в вазочку положила, а ежели водицы ночью изволите, графинчик у кровати.
— Благодарю.
Она погасила все лампы, кроме ночника, и покинула апартаменты, заперев дверь снаружи своим ключом.
— Ты понимаешь, разбойник, что уснуть у меня не получится? — погладила я Гавра по грязной спине, под пальцами перекатывались какие-то хрящики или колтуны. — Я без Маняши спать никак не могу.
— Авр-р, — сказал Гавр и надавил мне лапами на живот.
— А еще я влюбилась.
— Авр-р…
— Вот сейчас вслух изрекла и понимаю, насколько нелепо это звучит. Да ты всего лишь кот, даже если и баюн, тебе рассказать не стыдно. Думаешь, почему я носовой платок в постель прихватила? Ты об этом не думаешь? И правильно. Не хватало еще котам о носовых платках думать. А вот будь здесь вместо тебя Маняша, она бы по одной капельке крови всю подноготную господина чародея вызнала. Она может, я знаю. Эх, Маняша бы мне объяснила, что за странная чувствительность на меня накатила да что мне теперь с этим делать.
— Ав-р…
Рык Гавра давно перешел в монотонное кошачье урчание, которое отдавалась во всем теле приятной расслабляющей вибрацией.
— Ты чего это жуешь? Эпистолу от князя? Фу, выплюнь! Нет. Мне не жалко нисколечко. И не собиралась я к нему на свидания бегать. Ну не хочешь, не плюй. Будем считать, что это и есть мой обещанный тебе гостинец.
Глаза у Гаврюши были васильковые, дурашливые, умные, с черными, будто тушью обрисованными, веками и белыми кустистыми ресницами. Кошачьи поперечные зрачки — ночь в синеве. И в эту затягивающую темноту я смотрела, смотрела, смотрела, пока не уснула.
— Роза для розы, — звякнули напольные часы. — Р-роза для р-р-р…
— Да иду, иду!
Я посмотрела на Гавра. Во сне он оказался размером с дикого кабана, а белые полоски на его шерсти мерцали ослепительно-ярким светом.
— Красавец, — сказала я, нисколько не удивившись.
— Авр-р, — согласился красавец гулким басом.
— Пошли? — предложила я. — Только лоскутников опасайся.
Я приподняла подол серебристого бального платья и полюбовалась хрустальными туфельками. Чего-то недоставало. Кот выпростал огромную лапу, пододвинул ко мне квадратную тряпицу. То, что нужно! Я подняла ее за уголок, встряхнула. Шелк заструился, вытягиваясь. По белой ткани побежала алая дорожка, складываясь в извилистый узор. Я накинула на плечи получившуюся шаль.
— Платье теперь не подходит, — пожаловалась коту.
Тот ответил взглядом, в котором читалось невысокое о моем уме мнение.
Вот ты, Серафима, недалекая! Во сне каждый сам себе чародей! Наколдуй себе подходящий наряд.
Я хихикнула, крутанулась на каблуках хрустальных туфелек, подпрыгнула так, что вздрогнула земля, и опустилась уже на траву. Теперь я была облачена в гусарский доломан с ментиком, удобные рейтузы и сапожки. Носовой платок превратился в кушак, который я завязала на талии.
— Где мы?
Над неподвижным морем раскинулось плащом звездное небо. На холме возвышался дуб, оплетающие его цепи мерцали. Приблизившись, я увидела, что дерево расколото и цепи стягивают обе его половинки, не давая им развалиться.
Но где же князь?
— Авр-р…
Кот толкнул лапой камень, будто навечно вросший в землю. Глыба откатилась в сторону, открывая тесаные ступени, спускающиеся вниз.
— Давно мне таких интересных снов не снилось. — И я пошла вниз, замирая от предвкушения.
Гавр следовал за мной бесшумно, да и мои шаги оказались нереально легки.
Прозрачный потолочный свод, над ним — толща подсвеченной лунным светом воды, в которой мельтешат стайки серебристых рыбок. Я любовалась диковинным зрелищем, запрокинув голову, поэтому не заметила, в какую сторону мы со спутником повернули, остановилась лишь, уткнувшись лбом в стену.
— Предупредить не мог? — пристыдила я кота, потирая лоб.
В рычании Гавр явственно различалась насмешка.
— Делать теперь что прикажешь?
Серафима, это твой сон! Тебе и карты в руки.
Я потерла стену ладошкой, стирая изморозь, обнажилось гладкое как лед стекло. Я подышала на него, сызнова потерла. За стеклом различались какие-то фигуры.
Я испуганно отшатнулась. Покойники? Но ближайший ко мне силуэт шевельнулся, мне показалось, что это мужчина.
Итак, что дальше? Постучать, привлекая внимание незнакомца? А оно мне надо? Ну то есть, чего именно я желаю добиться? Посмотреть, кто это, но так, чтоб он меня не увидал. Потому что, мало ли кто мне во сне встретится, вдруг он из этих, из лоскутников? Только кошмара мне недоставало.
Я тюкнула в стену кулаком, разбивая ее в мелкое крошево.
— Тихо!
Не осколки, но тополиный пух укрыл коридор, чтоб сразу же развеяться серым туманом.
Гавр за спиной вздохнул.
— Не бойся, разбойник. — Обернувшись, я встретилась с ним взглядом, теперь кот был ростом с меня и глаза наши оказались на одном уровне. — Это мой сон, и в нем мы с тобой видимы и слышимы только друг для друга. Почему? Потому что я так решила.
Я потрепала его за ушком, огроменным таким ушищем, лопухи и то помельче попадаются, забросила руку на шею и увлекла вперед.
— Пошли, мне страсть как любопытно.
Шерсть кота была мягкой и теплой, а бок, к которому я прижималась, мерно вздымался и опадал в такт его дыханию.
Мы вошли в большую круглую залу, похожую на уже видимое мною навье капище. На одном из камней в центре, то ли алтарном, то ли от кострища, сидел Иван Иванович Зорин и нас с Гаврюшей не замечал. Погружен чародей был в беседу с двумя незнакомыми мне мужчинами. Забавно, но оба его собеседника сидели на грубо сколоченном топчане, поджав под себя ноги. Мебель смотрелась в пещере крайне инородно, и так же странно выглядел кусок видимой за ними отштукатуренной стены.
— И все же, — говорил темно-русый скуластый господин, — использовать навьи мороки для связи я считаю крайне опасной затеей.
— Не завидуй, Эльдар. — Второй был рыжий, кудрявый и, сидя, казался повыше ростом. — Я вот, например, почти перестал.
— Было бы чему завидовать, — пробасил Зорин.
Столь вопиющую расхристанность господина чародея мне ранее видеть не приходилось, даже когда сама к тому руки прикладывала. Без галстука, порванный ворот рубахи открывает грудь, а на спине и под мышками расплываются темные пятна пота.
— Твоя, Иван, скромность, — протянул рыжий, — граничит с высокомерием. Я навскидку ни одного чародея тебе не назову, кто смог бы эдакую штуку провернуть. Давай, не томи, до чего на Руяне докопался. Аффирмация у тебя?
— У меня, — вздохнул Зорин. — Но я не затем вас призвал. Эльдар, да не мельтеши лицом. Я уже понял, что ты меня не одобряешь. Скажи ему, Семен, чтобы перестал фонить, отвлекает.
Рыжий Семен цыкнул на соседа:
— Угомонись, Мамаев, а то отряжу в помощь Евангелине Романовне протоколы сшивать.
— Сейчас? Ночью?
— В присутственное время. Даже Евангелина Романовна ночами службу нести не может.
— Как там Гелюшка? — спросил Иван.
Рыжий обстоятельно ему отвечал, а я поняла, что-мой сон перестает мне нравиться.
— Брют рыщет, ни на день нас своими заботами не оставляя, — закончил пояснения Семен.
— Кстати, Юлий Францевич любопытствовал давеча у нашей Попович, как продвигается твоя, Ванечка, служба, — сказал Мамаев и как-то по-особенному склонил голову к плечу, будто находя в виде Зорина доселе неведомые черты. — Да ты сам на себя не похож! Влюбился, что ли, там на Руяне? Брось! Жозефина тебе физиономию расцарапает!
Какой дурацкий сон! Евангелина Романовна Попович, сиречь Гелюшка, а теперь еще и Жозефина?
— Я, кажется, понял, для чего чародейский приказ в Брютовой комбинации понадобился, — говорил меж тем Зорин. — Только полной картины составить не могу.
— С конца начинай, — велел Семен, и сразу стало понятно, что он этим двоим начальник.
— Покушение на августейшего монарха, — послушно ответил Иван.
Мамаев расхохотался и толкнул рыжего в плечо:
— Ну, господин Крестовский, Семен ты наш Аристархович, много понял?
Рыжий смутился, нахмурился, но вскоре тоже хохотнул.
Иван смотрел на них с теплотой:
— Я, Семушка, лучше по порядку. Есть в нашей богоспасаемой империи некий загорский миллионщик господин Абызов.
— Промышленник, — сказал Мамаев быстро. — Все гнумское паровозостроение на его литье завязано.
— А с Брютом у него ничего не завязано?
Мамаев посмотрел на Семена:
— Вполне возможно. — Рыжий Крестовский будто вспоминал что-то. — Погодите, сыскарики, где-то я эту фамилию слышал именно в связи с Юлием Францевичем. Эльдар, кроме металла там что-то есть у этого Абызова?
— Да я вам справочная служба, что ли, — озлился Мамаев. — Всенепременно есть, он же не с пустого места литье поднимал. Ну, предположим… Что же там за горами в цене? Пушнина там, пенька…
— Сам ты пенька.
— Малахит.
— Точно! — Семен отвесил соседу щелбан. — Умница ты моя басурманская. На приеме у обер-полицмейстера кто-то восхитился малахитовым столиком в курительной, а Брют сказал, что господин Абызов не желает ему лицензию на добычу переуступить.
Крестовский посмотрел на Зорина:
— Оно?
— Похоже…
— А теперь изящно сведи мне воедино господина Абызова, Юлия Францевича и покушение.
— Есть у Карпа Силыча Абызова дочь…
— Это гораздо интереснее пеньки. И как она? Хороша? Познакомился? — Перебил Мамаев, за что был ухвачен за шею длинной рукой Семена.
— И желает барышня сия, — Зорин дурашливости собеседника будто не заметил, — выйти замуж за его сиятельство князя Кошкина.
Собеседники Зорина переглянулись и опять рассмеялись.
— Это еще только присказка. Барышня не простая, а золотая. Папенька может ей любого жениха купить, но понадобился ей именно князь Кошкин с его аффирмацией.
Семен посерьезнел, Мамаев притих, а Зорин продолжал изложение:
— На нашу барышню Абызову мощный арасский аркан наложен, запирающий, настолько мощный, что ее способности чуть не в минус ушли.
— Аффирмация напрямую связывает носителя с императором. — Крестовский сообразил быстро. — Девица — сильный маг, в момент венчания аркан развеется, ее сила хлынет через мужа к…
— Как же изящно! — восхитился Мамаев. — Надежнее убийства венценосной особы и не придумаешь. А ты что, арестовал проказницу? Юлий Францевич от тебя же именно этого ждет. Деву в острог, папеньку на каторгу, имущество в казну, а лицензию — господину канцлеру.
— Горазд Юлий Францевич чужими руками жар загребать, — сказал Крестовский. — Если ты нынче же вернешься в Мокошь-град, фактически задание будет исполнено.
— Нас в это покушение будут тыкать носом, пока не сделаем то, чего от нас хотят. — Зорин раздраженно хлопнул ладонью о колено. — Пришлют кляузу анонимную от неравнодушного подданного или человечка сдадут по другому делу, чтоб на допросе фамилия Абызовых всплыла.
Они помолчали, я обошла Гавра и прислонилась к нему другим боком, погреться.
— А отчего же барышня Абызова магии своей не желает? — спросил Эльдар.
— Не уверен, но дальний предок барышни знатным некромантом оказался, предполагаю, что такие способности девушке омерзительны.
— Какая стихия ее ведет?
Зорин вздохнул:
— Огонь.
— Семен! — Мамаев шаловливо толкнул рыжего в бок. — Добропорядочность Ивана Ивановича под угрозой! Огненная дева испепелит его страстью. Уж кто-кто, а я прекрасно осведомлен, какие желания огонь в своих адептах будит. Говоришь, сильна?
— Я не знаю насколько. — Покрасневший Иван Иванович махнул рукой.
— Значит, так. — Крестовский тряхнул головой, я заметила, что в обеих мочках у него блестят довольно крупные сапфиры. — Иван остается на острове. Делай что хочешь, хоть сам на барышне Абызовой женись, только к князю ее не подпускай и от себя не отпускай. Мне дней десять форы надобно. Второе, что с Гертрудой Зигг?
Гавр щекотал мне усами щеку, я отмахнулась, но рука прошла сквозь кошачий бок, будто сквозь облако.
«Роза для розы! — Прогремело тревожно: — Роза!»
Пещера исчезла. Пропали приятели-чародеи, диковинные прозрачные потолки и рыбки над ними. Я оказалась в густом непроглядном тумане, ноги не чувствовали опоры, я даже перестала понимать, где верх, а где низ.
— Гаврюша! — крикнула я. — К ноге!
Команда была скорее собачья, видимо, поэтому мой сонный кот воспринял ее буквально. Через мгновение я уже балансировала, стоя на его широкой полосатой спине. Лоскутники появились неожиданно, заходя сверху клином неопрятных птиц.
— N’attendez pas! Не дождетесь! — заорала я по-французски и топнула ногой. — Желаю немедленно проснуться в своей постели!
И открыла глаза, комкая в левой руке носовой платок, а правой прижимая к животу храпящего кота. За окном рассветало.