ГЛАВА СЕДЬМАЯ, · в коей Иван Иванович творит добрые дела, но награды не получает
Сцены бывают разных сортов или степеней, как то: Обыкновенные слезы, перемежаемые упреками и разными жалкими словами (жалкие слова надо придумать заблаговременно).
Малая истерика.
Большая истерика.
Обморок.
Для обморока употребляется обыкновенно диван с мягкой спинкой…
Иван брел вдоль пляжа, миновал обжитую часть берега, рыбацкие сети, разрушенные деревянные мостки, уходящие в воду, разогнал птичий базар упитанных руянских чаек. Он искал тишины и безлюдия. Обнаружив скопление валунов на мелководье, разулся и взобрался на гладкую как коленка вершину одного из них.
— Перфектно, — решил он, улыбнувшись, будто удачной шутке.
Затем поджал под себя ноги, опустил раскрытые ладони на колени и подставил лицо солнцу и бризу. Дружил чародей Зорин с двумя стихиями в равной мере, с водой и ветром, и здесь мог побыть с ними наедине.
После заката будет драка, и он должен к ней подготовиться. Спокойствие, собранность, безмятежность. Близость Серафимы всем этим трем качествам мешала. Видно, слабеет дорогой чародейский аркан барышни Абызовой, раз хлынула наружу жаркая не девичья чувственность.
Замуж тебе, Серафима, пора. Только не за князя.
Да и ты, Ванечка, хорош! Не стоило тебе Серафимины порывы поддерживать.
Только как тут устоишь, когда она такая горячая, такая, искренне пылкая…
Зорин вздохнул.
Надо бы с ней поговорить, объяснить, что именно с нею происходит, предостеречь, защитить от нее же самой. Потому что от прочих он и сам справится.
Должно еще что-то быть, какой-то крючок, за который Абызова зацепили. Охота на князя, в сущности, может быть прекрасно оправдана женской блажью, а ее к делу не пришьешь. Хотя тут Серафима наследила преизрядно, только совсем уж нелюбопытный человек на острове о ее матримониальных устремлениях осведомлен не был. Но этого мало, есть что-то еще. Надо сказать Семену, чтоб с господином Абызовым побеседовал. Крестовский, конечно, допросчик тот еще, зато в интригах поднаторел. А еще отправить Мамаева с Аркадием Бобыниным познакомиться, может, с этой стороны ниточка потянется. Где у этой ниточки конец, и без того понятно, в артритных руках Юлия Францевича, а вот серединку обозначить — это было бы ладно. А Семен уж сочинит, как всю ситуацию на пользу чародейскому приказу повернуть.
Схема действий вырисовывалась стройная, печалил лишь факт, что поделиться ею с коллегами возможности не имелось. Ближайший телеграф на материке, наколдовать хоть сколько устойчивую связь мешает море, окружающее остров. То есть в любом случае предстояло отплывать в портовый городок Штрель, а там либо телеграфировать, либо, воспользовавшись любым погребом, пускать зов по горячим земным жилам. На это путешествие он потратит целый день. Завтра. Отоспится после драки, да и сядет на утренний пароходик.
Отоспится? Ты, Зорин, совсем от любви голову потерял. После демона на месте вашей славной баталии останется такая прорва фоновой магии, что ты до утра будешь ее чистить.
Иван поморщился, прибираться он не любил, а затем хлопнул себя по лбу раскрытой ладонью. Грязная навская сила! Ее можно не уничтожить, а на пользу направить, как в яматайских боевых искусствах надворного советника Попович. Или советницы?
Нет, по правилам языка, советница — это жена советника. Советничка? Советка? Совка? Бедные суфражистки, как же им предстоит берендийское наречие калечить за-ради утверждения межполового равноправия.
Наметив дальнейшие действия, он вполне мог позволить себе такие вот необременительные забавные раздумья.
Когда солнце обмакнуло оранжевый живот в серые воды Хладного моря, то есть на закате, Иван Иванович был налит чародейской силой по маковку и готов к драке.
Три по три по три. Когда в его голове эти слова совместились со словом «аффирмация», все встало на свои места. И сундук, и девы, и чахлость означенных дев.
Уже в темноте он подошел к присутствию, кивнул на приветствие городового, сообщил, что обождет господина Фалька в его кабинете и беспрепятственно в этот кабинет проник. У стола, прислонившись к стене, блестела наточенной щекой гнумская алебарда.
— Любуешься, чародей?
Околоточный надзиратель переступил через порог и прикрыл за собой дверь. При малом гнумском росте проделать это угрожающе было почти невозможно, но господин Фальк справился преотлично.
— Размышляю.
— О чем же?
— Ежели я твое церемониальное оружие позаимствую, будет ли это воспринято оскорблением большим, чем то, которое я уже причинил?
— Значит, оскорбление ты не отрицаешь? Оскорбление недоверием.
— Это не недоверие, Йосиф. Ты дело свое знаешь.
— Тогда отчего ты, столичная ты душонка, по округе рыщешь да допросами вверенное мне население смущаешь?
— Крампуса искал. — Зорин пожал плечами. — И нашел.
— Никто до тебя не нашел, а ты, значит, сподобился?
— Уж такой я великий чародей.
Помолчали. Фальк задумчиво водил рукой по древку алебарды. Главный в роду гнум Фальк. Его «тыканью» Иван нимало не оскорбился, так было даже проще. Предложил:
— Желаешь самолично татя ночного обезглавить? Этим своим почетным оружием?
Йосиф Хаанович возжелал.
— Ты говорил, от твоих ледников ход до самого центра острова прорублен?
— Да.
Зорин потер руки:
— Веди. Мне нужно до полуночи ровнехонько под вашим руянским дубом оказаться.
— Ровнехонько до полуночи? — Фальк подхватил алебарду легко, будто не была она вдвое длиннее его роста.
— Ровнехонько под дубом. — Иван спускался следом, пригибаясь там, где наконечник алебарды перед ним выбивал искры из потолка. — Точное время не так уж важно.
Путь оказался неблизким, миновав покойницкую, они углубились в тесные меловые катакомбы. Через четверть часа уже официально перешли на «ты», как и пристало товарищам по оружию.
— Это не обычный демон, — отвечал на расспросы спутника Иван, — навская тварь, а нави горазды душу от тела отделять, на что мы, людские чародеи, неспособны.
— Поганое колдовство, — согласился Фальк. — Значит, говоришь, он коллекцию из дев собирает?
— Думаю, почти собрал. Мне тут одна ведьма из подопечного твоего населения сказала, что погоды нынче стоят необычные для этого времени года и что это явный знак.
— Которая ведьма?
— А этого я пообещал тебе не рассказывать, потому что до сих пор она на тебя зло держит за то, что поверил, будто от ее сглаза соседская коза издохла.
— Старуха Юнг. Так и знал, что она ведьма.
— Закон не запрещает.
— Вот и я о том, а может, описать их всех поименно да запретить. Так, погоди. Про коллекцию поподробнее.
— Крампус не реальные тела собирает, а сущности, навроде эманаций, можно их еще душами называть. Дева души лишается и чахнет, стремится себе свое вернуть, да только погибель в своем стремлении находит. Гертруда Зигг, покойная, думаю, именно так и утонула.
— А нянька барышни Абызовой?
— Развеем Крампуса, отыщется госпожа Неелова; не успел он ее уморить, времени-то всего ничего прошло. В противном случае ее хозяйка меня твоей алебардой на кусочки нашинкует.
— Она может, — согласился Фальк. — Лариса Павловна намекала, что в предках у барышни Абызовой некто сверхординарный отмечен.
— Госпожа Шароклякина и тебе о том рассказала?
— Я, Иван, мужчина бывалый, потому обожаю с дамами разговоры на интересующую их тему вести. А Ларочку тема выведения берендийского сверхчеловека очень интересует. К слову, она считает, что ее патриотический долг тебя с Серафимой Карповной свести, чтоб вы совместным выведением занялись, так сказать, на практике.
Зорин знал, что плотские темы в гнумской культуре вовсе не неприличны, но покраснел. Свести, вывести, тьфу, как коров на случку.
— Я думал, госпожа Шароклякина шпионит для кого-то, потому и информирована сверх меры.
— Ага, шпионит. Для «Общества Берендийского саморазвития». Так их дамский кружок называется, «ОБС» сокращенно.
Зорин прыснул. Фальк присоединился к смеху, бормоча: «О-бэ-эс, ну надо же о-бэ-эс».
Катакомбные коридоры вливались в полукруглые залы, от которых в разные стороны расползались ходы и расщелины. Но гнум, ведомый своим чутьем, выбирал, куда повернуть, без малейших сомнений.
— Почему решил меня с собой на дело позвать?
— А кого еще? — пожал плечами чародей. — Кто мне спину прикроет, если не свой же служивый?
— Доверяешь, значит?
— Ну и, кроме прочего, лучше будет, если операцию проведет официальное лицо. Укажешь в отчетах, что…
— Подачки раздаешь, высокородие?
— Мне, Йосиф, светиться в этом деле не с руки, — ответил Иван просто. — Но ежели будет твое решение по-другому дело представить, возражать не стану. Для меня главное — твой остров от навской мерзости избавить. Двадцать лет назад чародеи — мои, заметь, коллеги — дело до конца не довели, запечатали демона да руки умыли. Я этот шаляй-валяй исправить должен.
«Шаляй-валяй» было гнумское словечко, Зорин его нарочно ввернул, чтобы к Фальку подольститься.
— Одно в толк не возьму, — через некоторое время спросил гнум. — Я эти катакомбы за пять лет службы вдоль и поперек облазил, как же я логово Крампуса просмотреть умудрился?
— Смотрел не туда или не так.
— Показывай, как надо, — Фальк широко развел руки и оперся картинно на алебарду. — Мы сейчас под дубом.
Зала от прочих пройденных за сегодня ничем не отличалась. Но это только на первый взгляд. Иван быстро щелкнул пальцами, гася магический светильник. Темнота. Тишина. Человеческое дыхание, дальний шум моря.
Иван нащупал оберег на груди. Главное, не открыться более необходимого. К сильному противнику демон, пожалуй, не выйдет, остережется. А если слабенький чародей в его владения забрел, даже и со спутником, не удержится, захочет покуражиться. Темнота редела, переставала быть уж столь беспросветной.
Иван дунул, изо рта вырвалось облачко пара, заструилось спиралью к потолку, стены наполнились мерцанием.
Фальк ахнул, рассматривая появившуюся на них резьбу.
— Не шевелись, — велел Зорин, он, не отрываясь, смотрел в потолок, где его дыхание застывало остроконечной сосулькой.
Гнум замер. Свободной рукой Иван выхватил у него алебарду и, подпрыгнув, перерубил сосульку у самого основания. Ледяной конус вонзился в каменный пол.
— Это защита от непрошеных визитеров! — Зорин опять Дунул.
Прыжок, удар, недолгий полет ледяного копья.
— Говорить-то можно? — спросил гнум. — Или помешаю?
— Не помешаешь.
Прыжок, удар, грохот.
— Что мы видим? — размеренно начал Фальк, пока Зорин прыжками перемещался по зале. — Видим мы некое подражание поганому капищу, которое я в таких подробностях описывал на днях в своих отчетах. Девять предположительно дверей, предположительно высеченных в предположительно стенах.
— Вот «предположительно» как нельзя более к этому всему подходит, — пропыхтел чародей.
— За четыре минуты с половиною, и это уже не предположительно, потому что я на часы смотрел, двери выдвинулись из толщи стен на пядь или более, точнее определить не удалось по причине приказа его высокородия не шевелиться.
— Это значит, кое-кому не терпится своей коллекцией похвастаться.
— Четверть часа, — сообщил Фальк. — Вместо дверей мы видим девять ледяных параллелепипедов, высота — примерно три аршина, ширина — полтора, глубину определить на глаз не представляется возможным, подвешенных к потолку на цепях. Стальных, не менее половины железа. Это я тебе, как гнум, абсолютно точно скажу. Двадцать минут. Лед приобретает прозрачность.
— Держи. — Зорин вразвалочку подошел к околоточному и вернул ему алебарду. — Теперь можно двигаться. Пока хозяин этого безобразия к нам пожалует, как раз успеешь все осмотреть.
Сам он быстро обвел взглядом все девять глыб и облегченно выдохнул, не обнаружив ни в одной из проглядывающих сквозь лед женщин Маняши Нееловой.
— Это ведь наша покойница Гертруда Зигг! — Фальк обошел один из многогранников. — Вот и метка ведьмина на том же месте.
Иван сорвал с себя галстук и присел на алтарный валун.
— Посмотри, может, еще кого узнаешь.
— Агата Рут, — ахнул гнум, — года четыре как руки на себя наложила, а эту я не знаю, но по приметам, криво сращенный перелом ключицы, родинка на бедре, метка ведовская, в сводках отыщу.
— Это вполне может быть очень давнее дело. Демон действовал осторожно, чтоб внимания не привлекать, не частил.
— Два места пустые.
— Только одно, — покачал головой Иван. — В последнее он собирался Серафиму Карповну определить.
— Уж своим-то глазам я верить могу, — возразил Фальк. — Говорю тебе, два.
Зорин спорить не стал, вместо этого громко и четко произнес формулу призыва, демонову аффирмацию:
— Три года — зима по лету, — гулкое эхо пронеслось под сводами, — три года — лето по зиме, три года — само по себе!
Земля у его ног дрогнула, вспучиваясь, залу заполнила удушающая вонь и пронзительный монотонный визг ударил по ушам.
— Тепло ли тебе девица? — Скрипучий голос доносился одновременно со всех сторон. — Не девица! Это кто же ко мне пожаловал? Добры молодцы? Целых полтора добрых молодца! Один да половинка.
— Он меня оскорбил? — Фальк перехватил алебарду и занял позицию у плеча чародея.
Тот встать пока не собрался.
— Выходи, дедушка, дай на тебя посмотреть.
Демон захихикал:
— На девок вон любуйся. Славные у меня девки, голые.
— Холодные, — с отвращением протянул чародей, — а мы больше теплых обожаем. Скажи, Йосиф?
— Горячих, — поддержал гнум.
— Кто ж их не любит, горячих-то…
Голос раздавался у них за спинами. Фальк быстро обернулся.
— Не мельтеши, — шепнул Зорин. — Он с нами играет. — А громко проговорил: — Ну раз так, дедушка, то мы твоих, пожалуй, подогреем.
Он поднялся, вразвалочку подошел к ближайшей глыбе и прикоснулся к ней рукой. Под ладонью зашкварчало, от нее пошел пар, а на землю полился ручеек талой воды.
— Не смей! — взвизгнуло отовсюду и в центр алтарного круга спрыгнул Крампус.
Принял он облик толстопузого старичка в красном армяке и шапке с бубенцами, белоснежная борода его завивалась колечками, спускаясь на грудь. Но губастый мокрый рот, паучьи пальцы с длинными лиловыми когтями, а более прочего — огромные, без зрачков, матово-черные глаза карнавальному наряду противоречили.
Фальк не успел занести оружие. Крампус ткнул его когтем в голову и свалил с ног.
— Ты мне не соперник, коротышка. Обожди, после тобой займусь.
Гнум отползал спиною вперед, по лицу струилась кровь.
— А ты, — демон обернулся к Ивану, — чародей? Что ж ты без оружия супротив дедушки выперся?
«Эх, мне б сейчас Эльдара сюда или Семена, мы бы живо это пугало скрутили. Его слишком много для меня одного. Он наполнил собою всю залу и истек из нее, как спрут, раскинувший щупальца. Ну напади на меня, образина, соберись, сделай ход, чтоб мне было за что ухватиться!»
— Отчего же без оружия? Да только попусту свой меч-кладенец доставать не желаю. Уж силен ли ты, дедушка или только когтями царапаться горазд? Как баба, право слово!
Иван брезгливо тряхнул рукой и вытер ее о штаны.
— Или сдавайся, мы тебя сызнова на двадцать годков запрем, а там уж пусть другие чародеи с тобою разбираются.
— Как сызнова уж не будет, молодец, — хихикнул демон. — Нынче совсем другие времена настали. Ну некогда мне с тобою лясы точить.
Он взмахнул рукавами, бурый вихрь метнулся к Зорину через залу. Иван отклонился, рубанул ладонью вязкий воздух.
— Еще плеваться можно, — предложил он, — а еще за волосы таскать. Как у вас, девчонок принято.
— А-а-а! — завизжал Крампус, армяк треснул, алые клочки разлетелись в стороны, обнажая алую же плоть. — Получай!
Щупальце хлестнуло по земле, чародей подпрыгнул, увернувшись.
«Снова маска, видимость. Этого мало. Если не получается его разозлить, надо испугать».
Иван воздел руку, призывая оружие. Последний раз он использовал этот аркан еще до начала сыскарской карьеры, когда выступали против него настоящие враги из плоти и крови. Пальцы сомкнулись на рукояти меча.
— Кладенец? — взвизгнул демон.
— Тебя уложит. Ты бы, дедушка, кальмара изображать прекратил. Неудобно богатырю берендийскому гадов морских шинковать. — Он крутанул лезвием, выписывая восьмерку, руки дело помнили. — Это скорее к поварам надо, чтоб колечками тебя порезали да на маслице с лучком…
Земля вздрогнула, спрут исчез.
— Фальк, — позвал Зорин, — ты еще здесь?
— Таки его высокородие приказал ждать, пока можно будет, и Фальк ждет.
Видно, от волнения в речи гнума прорезался простецкий местечковый говорок.
— А разводи-ка, любезный, костер под каждой из ледяных красавиц нашего неприветливого хозяина. — Иван щелкнул пальцами, сбрасывая искру на древесные щепы, усыпающие пол. — А чтоб таяли они побыстрее, бери свою фамильную алебарду и кроши лед в мелкие осколки.
Зорин медленно оборачивался вокруг своей оси, держа меч невысоко перед грудью. На гнума не смотрел, зная, что околоточный исполнит приказ в точности. Вскоре под ногами захлюпало. Фальк хмыкнул, последовал удар железа о лед.
Крампус появился у гнума за спиной, чародей метнулся к нему, отбил своим мечом лезвие огромной косы. Крикнул Фальку:
— В сторону!
Демон, костистый, огромный, в дырявом балахоне, орудовал косой с отменной сноровкой. Иван успел подумать, что против такого оружия биться Фальковой алебардой было бы не в пример сподручнее, а больше ничего подумать не успел, потому что некогда думать. Удар, разворот, связка. Еще и еще. Он начинал уставать. А это уже было плохо.
«Раздобрел ты, Ванечка, на приказных-то харчах, разнежился, привык не в одиночку с разбойниками сражаться. Конечно, с Семеном да с Эльдаркой-басурманином и лениться можно. Вот Геля, к примеру, ни разу не чародейка, этого Крампуса давно бы в бараний рог скрутила и в свою суфражистскую веру обратила для надежности. Потому что Евангелина Романовна не шаблонами вашими чародейскими мыслит. А ты, болван, даже не можешь заставить демона истинную форму принять».
Зорин подпрыгнул так высоко, что чуть не стукнулся макушкой о потолок. Меч отлетел в сторону и исчез, вернувшись в аркан, Иван сплел пальцы обеих рук, порыв вызванного ветра поддержал тело в полете. Заклинание, простейшее, которое мог бы составить любой подмастерье чародейской лавки, разредило смрад острым запахом скошенной травы.
Лезвие косы звякнуло о камень, раскалываясь, руки Крампуса оказались плотно прижатыми к его телу.
— Путы? Путы?! Ты совсем умом тронулся? Мне это на один… — Он напрягся, пытаясь их разорвать.
Но Зорин влил в заклинание еще чуток силы и наполнял его понемногу при каждом усилии демона. Тот тужился, обличье его изменялось, кости-руки превратились в руки-палки, балахон стал ветхой мешковиной, потеряв в процессе трансформации капюшон, голова, блестящая полированной костью черепа, сморщилась, разбухла, и вскоре на палочке-шее красовалась высушенная тыква с неряшливо прорезанными дырками глаз и треугольником рта. Истинный облик демона. Нестрашное и убогое огородное пугало.
— Думаешь, ты меня победил, дурачина? Может, и победил, только скоро ужо придет наше времечко, всю вашу Берендию кровью зальем. А кровь-то у вас, людишек, горячая, греть нас будет…
Вжух! Тыква покатилась по полу.
— Никто не смеет называть Йосифа Фалька получеловеком!
От раздраженного возгласа Зорин удержался с трудом. Ну еще бы минуточку, может, Крампус что-нибудь любопытное рассказал.
— Ты с ним довольно долго возился, — сказал гнум с упреком.
— Да сглупил немного, — покаялся Иван. — Обладание силой любого избаловать может, а тут надо было хитростью действовать.
— Все равно молодец, лихо мечом махал.
Зорин покраснел:
— Не говори никому.
— Как прикажет его высокородие. С покойницами что делать прикажете?
Зорин уже сложил останки Крампуса в середину алтарного круга.
— Это не покойницы, Йосиф, это то, что мы с тобой должны были освободить. Сейчас лед растает и страдалицы наконец обретут покой.
— Может, дров добавить?
— Не нужно. — Иван придержал гнума за плечо. — Смотри.
Стая прекрасных белоснежных птиц взвилась к потолку из клубов пара, и камень пещеры расступился, открывая ночное небо, усыпанное звездами. В это небо они устремились, бесшумно взмахивая крыльями.
— Семь, — сказал Фальк, Зорину показалось, что гнум сдерживает слезы. — Я тебе говорил, два пустых места было.
Иван хлопнул себя по лбу:
— Точно! Ваше благородие, теперь тебе и карты в руки. Где-то здесь в катакомбах госпожа Неелова блуждает. Она слишком недавней жертвой была, чтоб ее во льду рассмотреть можно было бы. Так что ее невидимая птица сейчас к хозяйке навстречу отправилась. Отыщи Марию Анисьевну да помощь окажи.
— А ты?
— У меня еще дело здесь.
Фальк перевел взгляд с чародея на останки Крампуса, вернул обратно:
— Даже спрашивать дальше не желаю, мне и того, что сегодня было, до конца жизни хватит. Хорошо, что мои ведьмы руянские этих ваших фокусов не знают.
И он побрел, опираясь на алебарду:
— Дорогу-то обратную без меня отыщешь?
— Отыщу.
Когда шаги затихли в отдалении, Зорин тщательно наложил защитные чары на каждый из выходов. Сначала зов, потому что за полночь оба его друга-сослуживца по домам спят, а потом…
В своих силах Иван Иванович был уверен больше, чем когда-либо. Потому что именно сейчас ему было ради кого стараться, потому что от его стараний зависело будущее Серафимы Абызовой, вздорной кисейной барышни, папиной дочки и просто красавицы.
Голова не болела. То есть абсолютно. А должна бы была. Я же первый раз за четыре года без Маняши ко сну отошла. Без бормотаний и заговариваний, без заунывных молитв и пассов над моим распростертым телом. Может, я все еще сплю?
— Авр-р! — Кот, зевнув, вонзил мне в живот когти сквозь тонкую ткань сорочки.
— Брысь! — Я согнала разбойника, растерла ладошкой царапину.
Точно не сплю.
Вид у Гавра был слегка озадаченный.
— Какие же мы с тобою молодцы! — Решив для себя дилемму, что страннее: разговаривать сама с собою или с бессловесной животиной, я назначила собеседником питомца. — И на прогулку выбрались, и незамеченными остались. И голова не болит!
Гаврюша принялся вылизываться, я пружинно потянулась, встала на прикроватный коврик, присела раз сто, пока не ощутила испарину на коже. Во время сна у меня обычно деревенели все члены, поэтому по совету, вычитанному в модном столичном журнальчике, я разгоняла вялость гимнастикой.
— Мы завтракать не успеем, — приступила я к наклонам, — что-нибудь можно будет в порту в Штреле купить пожевать. Что значит, зачем? Ты же рядышком стоял, разговор слышал. Нам папеньке телеграфировать надобно. Потом-то вернемся, без Маняши я отсюда не уеду, но папеньку надо предупредить всенепременно, до того, как к нему чародейский приказ с расспросами нагрянет.
Я выбрала дорожное платьице с застежкой впереди, чтоб облачиться самостоятельно, простое, даже слишком простое, грубой серой шерсти, непонятно как затесавшееся в мой гардероб, и удобные ботинки, приколола к шляпке густую вуаль, под которой не разглядишь, восемнадцать лет путешествующей без сопровождения барышне или приличные для одиночества двадцать пять.
— Пошли?
Гавр поднялся, пошатываясь. Только сейчас я заметила, что он совсем нездоров.
— Разбойник? — Присев, я попыталась к нему прикоснуться, но кот заскулил, только мои пальцы коснулись его спины.
— Это потому, что я ночью по тебе потопталась? Извини. Тогда в апартаментах оставайся. Я похлопочу по дороге, Марту к тебе отправлю, которая встретится, либо Хильду. И велю доктора прислать и завтрак.
Из-за неплотно прикрытой двери второй спальни мне послышался храп. Маняша?
Я заглянула в щель. На Маняшиной постели разметалась Наталья Наумовна в папильотках. Ах, ну да, мы же вчера решили, что вместе теперь жить станем.
— У меня посиди тихонечко, — прошептала я Гавру. — Горничных жди. Вечером буду.
В этот ранний час коридоры отеля были пустынны, я заглянула на кухню, где горничные, как я знала, собираются до роботы выпить кофе. Хильда пообещала за Гаврюшей проследить, а парень-посыльный вызвался привести к моему страдальцу Карла Генриховича, который и скотину домашнюю пользовать не чурался.
Погода по сравнению со вчерашней испортилась ужасно. Осень. Уже совсем осень. Порывистый ветер, секущий косой дождь. Ветер трепал вуаль, дождь ее мочил. Зонт я взять не догадалась.
До пристани почти бежала.
— Через четверть часа трап спустим, — сообщил матрос, — обождите.
Сам-то он был в прорезиненном дождевике, ему все равно, где ждать. Скотина бесчувственная! Явись я ему расфуфыренной барышней Абызовой, небось на руках бы меня на борт занес. А тут дева лет неопределенных да доходов, судя по виду, мизерных. Вот и куражится.
Закипая злостью, я продолжала стоять под дождем. Море колотилось о пирс, будто тоже ярилось.
— Пытаешься сбежать, Фима? — Над головой раскрылся купол черного мужского зонта.
— Арестуешь?
Глаза Ивана Ивановича запали от усталости, но был он тщательно выбрит и при галстуке, узел которого виднелся за поднятым воротником редингота. Щеголь столичный!
От того, что стояли мы с чародеем под одним зонтом, так близко друг от друга, у меня внутри сладко заныло. Он наклонился еще ближе:
— А есть за что? Не желаешь с повинной явиться?
Я вспомнила, как ночью его начальник велел меня при себе держать, томность ушла. Тут кстати о край пирса ударился корабельный трап.
— Заходите, барышня! — проорал матрос.
— Барышня передумала, — сообщил Зорин громко, а после доверительно, уже только мне: — Пойдем.
Что мне оставалось делать? Бежать опрометью на пароход, вытягивать самолично сходни, ругаясь как извозчик, кричать «гони!», грозя револьвером капитану, а после отстреливаться? Видала я такое в одной модной фильме, до которых Маняша была большой охотницей.
И я пошла. Под руку, под зонтом, вдоль безлюдной и хмурой набережной.
Десять дней его высокородие будет держать меня при себе, десять бесконечных дней я не смогу послать весточку отцу.
Так, Серафима, корону свою воображаемую сними, не от тебя одной все в подлунном мире зависит. Господин Абызов и без советов от дитятки настороже ежечасно. В обморок от вопросов сыскарей не брякнется, удар примет, а после и ответочку сообразит. А ты собою займись, своим положением. О браке с князем придется забыть, не только с Кошкиным, а даже с престарелым Чернятинским. Остаешься ты со своим проклятием до самой смертушки. Девка ты здоровая, кровь, как говорится, с молоком, даже обезумев, лет двадцать еще небо покоптишь. Батюшка тебя не оставит, будет у тебя и горенка больничная, и сиделка — слюни вытирать. Может, даже Маняша сей пост займет, все веселее.
Я вспомнила восковое лицо маменьки, пустое, бессмысленное. Вспомнила, как рыдала, прижавшись к ее коленям. Что ж у нас с тобой все так неладно, сердечная?
Слезы я сдерживала, хотя кто бы их под плотной вуалью заметил?
И правильно, и не реви. Во всем хорошую сторону отыскать можно. Твори, что душе угодно, смерть все спишет! Вот хоть Болвана Ивановича распаляй. Надо же чем-то десять дней островного ареста занять.
— Куда вы меня ведете? — спросила я карамельно-капризно, прижавшись грудью к локтю Зорина, а свободной рукой отбрасывая вуаль.
Он помрачнел:
— Ты не понимаешь, что с тобой происходит, Серафима, я попробую объяснить.
— Вы не находите, Иван Иванович, — перебила я высоким голосом, — сегодня так холодно.
— Чародеи, которые черпают свою силу в стихии огня…
— Как жаль, что я не догадалась захватить на прогулку муфту. В этом сезоне в Мокошь-граде вошли в моду муфты с собольей оторочкой.
— …подвержены обычно сладострастию. В этом нет ничего страшного или, упаси боже, постыдного, это просто особенность темперамента.
До меня наконец дошел смысл его монолога. Он считает меня похотливой? Какое счастье, что мне на его мнение ровным счетом наплевать.
Но кривляться отчего-то расхотелось.
— Этот разговор, Иван Иванович, мне неприятен, прошу вас его прекратить.
— Как угодно.
Зорин отодвинулся, переложил в левую руку зонт, правую поднес к губам и монотонный шум моря перекрыл громкий залихватский свист. Спросить о причине столь странных манипуляция я не успела, услыхала цокот лошадиных копыт о брусчатку, а потом и увидела лошадку, резво поспешающую на зов.
— Погода не располагает к верховым прогулкам, да и, позвольте…
— Я не знал, держишься ли ты в седле, поэтому скакун у нас всего один.
Сейчас он подсадит меня на лошадь, я схвачу поводья и пошлю ее в галоп. А этот болван пусть торчит сам на набережной с нелепым зонтом наперевес.
Зорин кивнул подбежавшему работнику, отдал тому зонт и подхватил меня за талию:
— Она слаба еще, но я упросил лекарей тебя на минуточку допустить.
— Она? — Поводья были пока у Ивана, что мешало реализации коварного плана. — Кто — она?
— Ну разумеется, Маняша. Я же обещал тебе ее найти.
Он запрыгнул в седло, я покачнулась:
— Стой! Боком неудобно! Мы в скорости потеряем. Да не ерзай так!
Юбка задралась почти до бедер, но мне было плевать, я перекинула колено через лошадиную шею, сжала коленями круп, отобрала поводья.
— Дорогу указывай да держись покрепче! — Я дала шенкеля.
— Бешеная, — произнес Зорин, как мне показалось, восхищенно.
Дождь перестал быть заметен, а может, и вовсе перестал. Широкая грунтовая тропа за вершиной холма сменилась узкой тропинкой, пришлось пустить лошадь шагом.
— Нам на другую оконечность острова надобно, — сказал Иван, — это верстах в пяти, дальше бездорожье начнется.
— Что там? Маняша сильно пострадала? Где ты ее нашел? Как? Когда?
— Там военный морской госпиталь, куда я твою Маняшу на излечение определил. Главное, что она жива, о состоянии справимся у лекарей. — Он отвечал по порядку, дыша мне в шею и что-то пытаясь сделать руками.
— Что за непристойности?
— Юбку хочу опустить.
— Свою заведи, с ней и упражняйся, а мою не замай.
— У тебя панталоны видно.
— И панталоны прикупи личные. Ты не ответил. Когда? Где? Как?
— За полночь, она в холмах блуждала. Когда господин Фальк Крампуса упокоил…
— Околоточный?
— Не перебивай, у меня и так все силы на то, чтоб в седле держаться, уходят.
— Был бы нормальный чародей, наколдовал бы лошади второй вагон, да и бедному гнуму с демонами сражаться бы не пришлось.
— Ничего не буду тебе рассказывать. — Зорин обвил руками мою талию, прижался грудью так плотно, что стало трудно дышать. — К слову, панталончики у тебя премилые, адресок, где заказывала, потом запиши, я наведаюсь.
Ага, и примешься гостинцами пассий своих одарять, Жозефину или Евангелину Романовну. Первая представилась мне рыхлой блондинкой, а вторая — брюнеткой, суровой теткой за тридцать, с гладкой прической и чтоб непременно с усиками над поджатыми губами.
Лошадь шла шагом, мы молчали. Стало скучно.
— И как же господин Фальк Крампуса упокоил?
— Фамильной алебардой, — с готовностью ответил чародей, — голова с плеч, плененные души девичьи свободу обрели, Маняшина в том числе.
— Иван, — взмолилась я искренне, — давай оставим на время пикировки, расскажи мне все толком. Пожалуйста!
Он поерзал, устраиваясь, даже приподнял меня слегка, чтоб освободить больше места для себя.
— Демон Крампус, любезная Фима, свил себе гнездышко на Руяне довольно давно. Фрау Юнг, уважаемая ведьма, из тех, кого здесь называют «старшие», рассказала мне, что испокон веков их неназываемая богиня претерпевала от демонова злонравия и боролась с ним в меру своих сил. Боролась с переменным успехом. Демон пленял ведьм, стремясь, чтоб в его коллекции их оказалось девять.
— Три по лету, три по зиме…
— Пока забудь, про эту считалку я тебе потом расскажу, когда до нее дойдет. А пока вернемся к древней истории. Полной коллекции ему никогда собрать не удавалось. Фрау Юнг помнит те времена, когда число жертв доходило до семи, тогда погода на острове становилась непредсказуемой: в серпене мог пойти снег с метелью или, напротив, грудень встречали, упревая от жары.
— А почему же ведьмы не смогли его изничтожить?
— Потому что ведьмы, Фима… — Он открепил мою вуаль и пустил ее по ветру.
— Так почему? — проводила я взглядом летящий тюль.
— Да не знаю! Не смогли и не смогли, сил мало, силы не те. Ты о ведьмах более моего осведомлена, еще и потому, что одного с ними полу.
— Продолжай. — Я не обиделась нисколько, мужчина, хоть и чародей, чего еще от него ждать.
— Помнишь пещеру, в которой ты нашла Гаврюшу? Это было старое логово Крампуса, из него его выкурили лет четыреста назад. Бог знает, сколько их он обустроил после, но теперь он обитал в катакомбах, неподалеку от расколотого руянского дуба. Знаешь такую местную достопримечательность?
На оба вопроса я только кивнула. Из-за туч показалось солнце, и я подставляла лицо под его лучи.
— В девяти арках, которые виднелись в стенах, демон помещал похищенные сущности девушек. То есть, уточню, страсти эти происходили вовсе не на реальном уровне нашей действительности, а как бы в нави.
Я поняла, что он имеет в виду не граничащее с нами Навское царство, а мифические пределы мертвых.
— Ведьма, лишенная души, страдала, чахла, бродила в поисках потерянного. Она гибла под завалами, пытаясь проникнуть в пещеру, или тонула, устремляясь туда вплавь. А некоторые умирали от истощения. Девы гибли, а их сущности, вмерзшие в лед, оставались с Крампусом.
Иван рассказывал так красочно, что по моему лицу потекли горячие сострадательные слезы.
— Маняша лишилась сущности и ушла бродить в холмах.
— Ты сказал, в катакомбах.
— Внимательная. — Зорин чмокнул меня в шею. — А я в первый раз ошибся. Фальк отыскал госпожу Неелову в зарослях ежевики верстах в двух от Крамповой пещеры.
— Значит, Йосиф Хаанович и демона убил, и няньку отыскал. А ты чем занимался?
— Руководил. — Он поцеловал меня в шею с другой стороны. — Не начальственное дело это, алебардой махать. Мы головой работать должны. Я про Крампуса выспросил, где его лежбище, догадался, считалку зловещую расшифровал…
— Не прекратишь целоваться, я лошадку остановлю, — нашла в себе силы пригрозить, — да и накинусь со своей силой сладострастия.
Зорин отогнул краешек моего высокого воротника и поцеловал ключицу.
— Во-первых, желание увидеть няньку у тебя никакое любострастие не переборет, а во-вторых… — Он вернул ворот на место и горячо шепнул: — Я подожду.
Меня просто скручивало жгутом, и от близости этого большого сильного мужчины, от его тепла, запаха, звука голоса, прикосновений. От того, что бедра мои были вжаты в его. Эх, Иван Иванович, доиграешься. Влюбишься в бешеную Серафиму, после арестовать не сможешь. Только горе тебе от той любви будет.
— Ты еще про считалку не рассказал, — хрипло напомнила я. — Что эти три по три значат?
— Ничего, — слегка рассеянно ответил Зорин. — Это всего лишь призыв, личная демонова аффирмация. Ты ведь знаешь, что это такое?
— Знаю. Не ключ, но путь. Только у наших аристократов этот путь к его августейшему величеству ведет, а у Крампуса — к кому?
Зорин прервал поцелуи, которыми все это время покрывал мне шею и кусочек щеки под лентой шляпки.
— Тебе говорили, что ты умница? — проговорил он после довольно продолжительной паузы.
— Неоднократно.
— К кому? Вот ведь вопросец, — бормотал чародей про себя. — Эх, останься в империи хоть один специалист по аффирмациям…
— Так шире на вопрос глянь. — Неожиданная похвала меня раззадорила. — За пределами отечества каких только умельцев не найдется. В Арассе, к примеру, до сих пор их великий чародей Ансельмус обретается.
— Это он на тебя аркан наложил?
Я едва успела прикусить язык. Экий быстрый сыскарь, на ходу подметки рвет. Я и раньше за ним это замечала: неожиданно и резко, что-то спросить, на что собеседник ответит с разгону, а уж потом сообразит, что зря.
— Далеко еще? — Я взглянула на открывающийся перед нами пейзаж, поросшую низким кустарником лощину.
— С полверсты, но по бездорожью.
— Так чего мы плетемся? — Я послала лошадь в галоп, чтоб беседовать стало невозможно.
Госпиталь, располагающийся в живописном сосновом бору, был двухэтажным некрасивым зданием, в прошлой своей жизни исполняющим некие военные функции. Глухие стены, узкие прорези окон, две приземистые башенки, из которых удобно было бы вести обстрел. Новострои хозяйственных служб — сараи и конюшня, засыпанный галькой двор, клумбы с чахлыми осенними флоксами.
Поводья принял какой-то мужичок в кителе, я спрыгнула на руки Ивану.
— От приемной направо, — только и успел он сообщить.
Разгоряченная, встрепанная, я понеслась вперед. Пахло едко и по-больничному, карболкой, спиртом, мятной мазью.
— К госпоже Нееловой, — объяснил Зорин молодому человеку, сидящему за конторкой.
Справа через арочный вход начинался коридор с двумя рядами дверей. Зорин за мною не поспешал, поэтому я стала заглядывать за каждую из них поочередно.
— Здрасьте, — говорила я, если комната не пустовала, — доброго здоровьичка.
Иногда мне даже успевали что-то ответить.
— Будешь так топотать, — нагнал меня Зорин, — нас выгонят.
Он взял меня за руку, как непослушного ребенка, и повел вперед, в конец коридора, где виднелась застекленная створчатая дверь. Через стекло я рассмотрела молодого кудрявого лекаря, сидящего на краешке кровати, он что-то улыбаясь говорил лежащему на ней.
— Прошу. — Зорин толкнул створку.
— Маняша!
Доктор был сметен моим напором и без возражений уступил мне место.
— Маняша! Маняша! Маняша!
Она была простоволосой и бледной до синевы, под ясными серыми глазами залегли тени.
— Дитятко мое непутевое…
Шепот-шорох, с трудом шевелящиеся губы.
Я бросилась няньке на грудь и разревелась от облегчения.
— Дадим барышням несколько минут наедине побыть, — басил Зорин лекарю. — А вы пока мне о состоянии больной расскажете.
Кажется, мужчины ушли, наверное, скорее всего, я ничего вокруг не замечала.
— Что болит? Слаба, наверное, а я тебя тормошу. Прости, прости, Маняша.
— Ничего не болит, — отвечала нянька, — да не реви уж… Доктор Гаспар говорит, отлежусь, краше прежнего стану. Такой, представь, комплиментарный мужчина этот лекарь.
Улыбнувшись сквозь слезы, я спросила:
— Как же ты в ловушку Крампуса угодила, нянюшка моя великомудрая?
— Так заместо тебя, дитятко. — В слабом голосе послышались привычные шутливые нотки. — Он к тебе сперва присосался, а когда я с тебя по обыкновению все дневные тревоги снимала, вот тогда и присос этот забрала. Ты, чистенькая, уснула, а мне муторно стало, неспокойно, место себе найти не могла. Потом будто дернуло что-то, да так… опустошительно. Тут уж я себя понимать перестала, знала только, что должна свое себе вернуть. Дальше не помню. Влекло что-то, тянуло. Я шла, шла, а когда ноги ослабли, упала. А после уже: глаза открываю, Иван Иванович бормочет что-то по-непонятному, гнум при нем… Ну и вот…
Маняша попыталась повести рукою, охватив жестом окружающее пространство, но уронила ее на постель.
— А я видела тебя у самой грани, ты говорила, злые люди тебя пленили. Помнишь? Я уж на кого только не думала.
Нянька устало прикрыла глаза:
— Ступай, дитятко, после поговорим.
Я поцеловала ее на прощанье в холодные щеки:
— Сегодня же пришлю тебе лакомств, каких лекаря не запретят.
— И зеркальце, — попросила Маняша, — и гребешок, и…
Она зажала мои руки, показавшиеся мне раскаленными в сравнении с ее холодной кожей:
— И господину чародею не доверяй. Знаю, его за мое спасение благодарить надобно, но ведет он свою игру, в которой мы с тобою самыми пострадавшими окажемся.
Доверие мое к нянюшке границ не имело, и слова, ею изреченные, я ко вниманию приняла. Но, по привычке вышеупомянутого чародея, я быстро спросила:
— Когда ты про путь и ключ говорила, что имела в виду?
Мяняша без сил откинулась на подушке, не ответив. Я на цыпочках удалилась.
Зорин с комплиментарным лекарем ожидали в коридоре у единственного окна, выходящего во внутренний дворик. За стеклом виднелись огородные грядки и белобокая козочка на привязи.
— Спасай, Фима, — оживился Иван Иванович, — доктор Гаспар по-берендийски не разумеет, впрочем, и мне его карамельное наречие непонятно.
— Бонжур, — присела я перед лекарем, — мадемуазель Абызова, воспитанница вашей пациентки мадам Нееловой.
Молодой человек обрадовался, услышав французскую речь:
— Какое невыразимое счастье, мадемуазель, встреть в этой глуши столь образованную девицу. Ваше произношение…
Кроме произношения у меня, по мнению месье Гаспара, была еще красота, затмевающая солнце, и неотесанный спутник, буквально насильно удерживающий месье.
Я извинилась за Ивана, цветисто поблагодарила, стрельнула в нужном месте глазками и покраснела, мило и тоже вовремя, в ответ на комплимент.
Жизни Маняши ничего не угрожало, но забирать ее в отель мне не советовали. Доктор Гаспар опасался некоей мозговой горячки вследствие нервной возбудимости. Ко всему имело место переохлаждение, последствия которого также были непредсказуемы.
Я покивала, мне тоже показалось, что Маняша постоянно мерзнет.
Через несколько дней наблюдения лекарь сможет вынести вердикт, а пока предпочел бы, чтоб пациентка оставалась в госпитале под его присмотром.
Зорин томился у подоконника, любовался козой и время от времени поглядывал на меня.
Я поинтересовалась у месье Гаспара, чего именно ему хотелось сегодня отобедать и какое вино он предпочтет. Месье предпочитал что угодно, но в моей компании. Я сообщила, что наш с ним тет-а-тет, в случае осуществления оного, придется делить с дуэньей, госпожой Шароклякиной, и описала матрону, сгустив краски до грани приличий.
Отважного месье Лариса Павловна не испугала, а скорее раззадорила.
— Мадемуазель Абызова, — с ударением на последнюю «а», молил он. — Скажите мне «да»!
Я посмотрела на Зорина, изобразила смущение:
— Боюсь, мой жених не будет счастлив эти фактом, поэтому…
Воинственный взгляд француза в его сторону Ивана удивил и, кажется, позабавил.
— …я пришлю вам самый изысканный обед, который только можно получить на Руяне, а также корзину с лакомствами для моей нянюшки.
Зорин, поняв, что разговор с лекарем подходит к концу, предложил мне руку.
— Отказала или нет? — спросил он, подсаживая меня в седло. — Судя по кислому виду кавалера, свидания ему не обломилось?
Я гордо промолчала, но, когда лошадь тронулась, послала доктору, наблюдающему из окна, воздушный поцелуй.
Иван Иванович за это поводьев мне не отдал, а когда я попыталась их отобрать, пригрозил, что ссадит и придется мне добираться до отеля пешком.
Я похихикала про себя над этим ревнивцем и расслабленно прислонилась к мужской груди. Боком в седле было неудобно, когда госпиталь скрылся за холмом, я попросилась изменить посадку. Зорин позволил, присовокупив, что к виду моих панталон уже притерпелся.
Перекинув ногу, я ухватилась за луку седла. Лошадка шла рысью, а когда тропа закончилась, перешла на шаг. Погоды стояли расчудесные. Ветра не было, солнце было. Пахло близким морем, травой и хвоей.
— Эдак мы до завтра ехать будем, — протянула я.
— Мы куда-нибудь торопимся?
— Про тебя не знаю, а у меня дел невпроворот. Во-первых, надо на кухне распорядиться, чтоб для лекаря с Маняшей кушаний наготовили, да наведаться в винный погребок, да придумать, что Наталье Наумовне наврать про утреннюю отлучку, да… Иван! — Я возбужденно завертелась. — У меня же Гавр занедужил! Я ему, кажется, спину поломала.
— Это уже никуда не годится!
— Так не нарочно же, просто силы не рассчитала.
— Ты ерзаешь!
— Да нет, я его ногой…
Зорин чертыхнулся и приподнял мне бедра, отодвигая практически на луку седла.
— Ты на мне ерзаешь, а я, Серафима, не железный.
— Да? — Я заливисто расхохоталась. — А по ощущениям, довольно твердый.
Иван пустил лошадь в галоп, пришлось захлебываться смехом и ветром, попадающим в приоткрытый улыбкой рот.
— Идем твоего питомца осматривать, — велел Зорин, когда мы оставили нашего скакуна на попечение конюхов, и пошел к отелю, даже не предложив мне руку.
— Я попросила Карла Генриховича к нему вызвать, — я догоняла чародея. — Господин Отто котиков тоже пользует.
— Ну тогда я там без надобности.
Мы раскланялись со знакомыми, встреченными по дороге. Зорин даже замедлил шаг и не отшатнулся, когда я взяла его под руку. Я выглядела в сей момент огородным пугалом, поэтому пообещала себе для следующей нашей с Иваном прогулки выбрать самое милое платьице. Такой видный мужчина и спутницу рядом достойную иметь заслуживает.
У его нумера мы простились. Едкую заготовленную тираду я озвучивать не стала, видела, что чародей находится в состоянии до крайности нервическом, и даже знала, из-за чего.
В апартаментах меня ждали обе Марты и Наталья Наумовна. Последняя прибывала в истерике.
— Баюн ваш, барышня, ее цапнул, — прошептала Марта-толстушка.
— Или она его, — в другое ухо нашептала худышка, — там бабушка надвое сказала.
Натали сотрясала рыданиями козетку, на которой возлежала.
— Холодную воду в тазу несите, — скомандовала я горничным, — ароматические соли, нашатырь. Господин Отто где?
— Так он удалился уже. Госпожа Бобынина как раз на прощанье из своей спаленки изволила появиться.
— Почивать барышня изволила почти до полудня.
— Доктор как ее увидал, так и счел за лучшее…
— Увидал и услыхал.
— Чернавки подлые, — это уже Наталья Наумовна соло выступила. — Хамки, мужички!
— А Гаврюшенька…
— Исчадие тьмы! Зловонный демон! — Натали громко стонала.
— А барышня Бобынина…
— Всем замолчать, — веско произнесла я, негромко вроде сказала, а прочие притихли, даже Наталья Наумовна продолжала трястись без слов.
Я натерла ей виски, приложила ко лбу смоченное полотенце, заставила выпить воды.
— Ну же, Натали, будь умницей. Девушки мои приказы исполняли, никакого самоуправства не учинили. А то, что с Гавром у тебя мира нет, так вам и видеться с ним часто не придется. Я с управляющим поговорю, мы тебя в другие апартаменты переселим.
— Невозможно, чтоб ты одна с этим котом проживала.
— Я не одна буду. Ты же новостей еще не знаешь! Отыскалась Мария Анисьевна, с ней несчастный случай приключился, но через несколько дней она уже сможет службу подле меня нести.
Тут я ситуацию слегка преувеличила, но очень уж хотелось кузину успокоить. Однако эффект получился противоположным. Натали всхлипнула, горько, уже не истерично:
— Больше я тебе не нужна, никому я не нужна…
Мне стало стыдно. Подлая ты девка, Серафима. Наталья Наумовна всего лишилась, и гризетки своей, и романтического интереса. С Лулу ты, положим, ни при чем, а вот Ивана Ивановича именно ты переманила.
— Да как же я без тебя, Натали, — пошла я на попятный. — Без тебя мне никак нельзя. Мы же родственницы, сестричка, вместе должны держаться. Только и Гаврюшу я отлучить не могу, он животина бессловесная, я за него отвечаю. Вот и изыскиваю способы, чтоб и тебя не потерять, и его не обидеть. Хочешь, он из моей спальни появляться не будет?
— Хочу, — кивнула кузина. — А еще хочу Маняшину комнатку за собою оставить.
— Конечно, милая. Для няньки я велю у себя еще одну кровать поставить.
Наталья Наумовна все еще кручинилась, поэтому я использовала тот способ ее успокоить, который ни разу не подводил:
— Одевайся к обеду, у меня как раз премиленькое платьице для тебя имеется. Марта, Марта, помогите барышне Бобыниной облачиться в то, на что она укажет.
Горничные с кузиной скрылись в гардеробной, я пошла к себе. Гавр лежал на подушке, был он в бинтах, сквозь которые проступали пятнышки какой-то оранжевой субстанции.
— Как ты, разбойник?
Васильковый глаз посмотрел на меня с недовольством: «Чего разбудила?»
Я почесала котика за ушком, он замурчал и сызнова заснул.
У кровати стояла полупустая плошка с молоком и еще одна, с обглоданным рыбьим хвостом. Аппетит у нас преотменный.
На прикроватном столике обнаружилась записка от доктора, где он сообщал, что питомец мой страдает неким лишаем, которого Карл Генрихович доселе в практике не встречал, но наложил страдальцу мазь, от которой тому всенепременно полегчает. Доктор собирался нанести нам повторный визит завтра после обеда.
«Касаемо вашей, любезнейшая Серафима Карповна, просьбы… — писал далее почтенный эскулап. — Завтра же я буду иметь удовольствие сопроводить вас к одной из упоминаемых мною в последней нашей беседе персон, вторая, к сожалению, к разговору абсолютно непригодна…»
Мне пришлось дважды перечесть щедро украшенные завитушками строки, чтоб понять, что он имеет в виду.
Ведьмы! Я просила Карла Генриховича свести меня с ведьмами, выжившими после прошлого пробуждения Крампуса. Только вот теперь мне эта встреча вроде без надобности. Маняша ведь нашлась.
Я сложила записку.
Неудобно отказываться. Старец прилагал усилия, узкими тропками хромал, чтоб мне разговор устроить, а мне без надобности? Нет уж, схожу, авось не убудет. Ивана еще можно пригласить для компании. Доктору скажу, что Зорин — свой человек, таиться от него более не будем. Платьице надену палевое, шляпку на тон темнее и новые перчатки, невесомые, кружевные, сквозь которые кожа ощутит любое прикосновение руки спутника.
В дверь постучали, я выглянула, чтоб Гавра не тревожить.
— Барышня Бобынина изволили к обеду в одиночестве спуститься, — сообщила Марта-толстушка, — идёмте, Серафима Карповна, мы и вас обиходим.
— А что, гонг к обеду уже был? Я не слышала.
Дверь в спальню я прикрыла, можно было не шептаться.
Марта пожала сдобными плечиками:
— Так Наталья Наумовна так верещать изволили, что любой гонг прослушать можно.
Марта-худышка в гардеробной уже расправляла на манекене синее простое платье.
— Без украшений, — сказала она, — очень девичье.
Я покачала головой, отвергая ее выбор.
— Оно-то простое, но с секретом. Там, девицы мои любезные, такой узкий крой, что мало что на долю мужского воображения останется. Никак нельзя в этом наряде обедать.
Я прошлась вдоль гардеробной:
— Вот это, бледно-зеленое.
Цвет мне не особо шел, но и не дурнил.
— По сравнению с кузиной будете бедной родственницей смотреться, — предупредила Марта.
Я рассеянно ответила:
— Ну и пусть.
Пока меня одевали, я послушала свежие новости и сплетни. И в тех и в других главенствовал господин Фальк. Он выследил и убил Крампуса, он нашел абызовскую няньку, он обесчестил профессорскую вдову.
— Чего? — На этом моменте я натурально открыла рот в удивлении.
Оказалось, что в последнем пункте утверждение строится на принципе презумпции, то есть считается истинным, пока не доказано обратное. На Руяне Йосиф Хаанович имел репутацию сердцееда и ловеласа, ходока, как мне было сообщено.
— Гуляли по аллеям, — загибала пальцы Марта-худышка, пока другая возилась со шнуровкой у меня на спине, — после гуляли в темных местечках, там, где скамейки стоят, а фонарей нет, а когда госпожа Шароклякина в отель вернулась, была раскрасневшись.
— Самого влюбленного виду была, — донеслось у меня из-за спины. — Готово.
Я покрутилась перед зеркалом, присела на пуфик, закалывая волосы.
— Абсолютно нелепая сплетня.
— Какая есть, — Марта-толстушка подавала мне шпильки. — Могу другую рассказать, не про его благородие. К примеру, малышка Сабина, которая в княжеском доме посуду моет, рассказала сегодня, что гризетка барышни Бобыниной теперь там же служит.
— Где? — Моя рука замерла у затылка, так и не воткнув шпильку. — На вилле?
— Ну да. Сабина видела, как она вчера пришла, будто знала, куда идет, будто не раз уже бывала.
— Любопытно. — Я заколола последний локон. — Спасибо, девушки. Возьмите.
В ящичках туалетного столика было довольно денежек, поэтому я протянула горничным по ассигнации.
К удивлению моему, обе они отказались:
— Не стоит нас, барышня, за каждый чих одаривать.
— Разбалуете.
— А гостей привечать и без того наша работа.
— Хорошо. — Я вернула бумажки в ящик. — Тогда я вас при отъезде отблагодарю.
Меня заверили, что и при отъезде необязательно, тоном намекая, что так-то будет лучше, а потом поторопили на обед, оставшись прибираться и ухаживать за страдающим Гавром.
Настроение мое было преотличным. Маняша нашлась, а уж с нею мы разберемся и с лоскутниками, и с прочими сонными тварями. Ивановой защиты хватит еще на двадцать семь дней, в моем положении это почти вечность. И, наконец, Иван. Мужчина, от которого кровь моя бежит по жилам огненными ручейками, в чьих глазах я читаю отражение собственных желаний. Тут времени меньше. Как только его начальник прикажет, Зорин покинет и Руян, и меня. Но лишь в том случае, если ему не прикажут арестовать и конвоировать в Мокошь-град барышню Абызову, а тогда у меня будет еще пара дней с ним. Ну разве не прекрасно?
Напевая, я спустилась по лестнице, поприветствовала Ларису Павловну, спросила ее с преувеличенным воодушевлением:
— Господину Фальку удалось вытеснить из ваших мыслей романтических книжных героев?
— Проказница. — Госпожа Шароклякина улыбнулась и многозначительно постучала веером о раскрытую ладонь. — Отвечу без жеманства. Сей господин довольно компактен, так что прочим героям в моих мыслях достаточно лишь подвинуться.
Я прыснула и покраснела. Я покраснела, а вовсе не Лариса Павловна! Старая школа, чего уж там, мне учиться и учиться.
Шароклякина спросила о Гавре, я принялась описывать его страдания.
— Вот так так! — перебила меня возгласом собеседница, придержав за локоть на пороге обеденной залы.
Натали в премиленьком палевом платье, том самом, которое я хотела надеть завтра, сидела за столиком на двоих у окошка. Компанию ей составлял Иван Иванович Зорин. Ручка кузины лежала на его запястье. И даже через залу я рассмотрела новые кружевные перчатки.
— Коротковат нарядец, — решила матрона, отводя от лица лорнет, коим вооружилась, — будто с чужого плеча.
— Ах, оставьте, — жалобно прошептала я, кивая кузине.
Мы с Ларисой Павловной прошли к своим местам и поприветствовали семейство Сиваковых. Аппетита не было, я терзала распластанный на фарфоре тарелки бифштекс да орнаментально украшала его горошинками гарнира.
И нисколько тебе, Серафима, кручиниться не стоит. Все же наилучшим образом складывается. Да, ты испытала ревность, но зато тебя покинуло чувство вины. Это ли не повод к радости? Натали счастлива своим кавалером, а ты должна быть ее счастьем довольна. Кажется, то, что к тебе, испытывает господин Зорин, относится к виду так называемой плотской любви, то бишь страсти. А любовь в более общем понимании есть единение душ. И если Иван нашел сие единение с госпожой Бобыниной, ты, Серафима, со своими порывами соваться не смей. К неклюдам в табор отправляйся да монистами там дребезжи, ежели страстей хочется.
Госпожа Шароклякина увлеченно беседовала с Сиваковым, они обсуждали эволюцию современного общества почему-то на примере выведения новых статей арлейских рысаков. Госпожа Сивакова супруга одернула, упрекнув в излишней физиологичности темы, вредной для ушей юных барышень. А я вспоминала другую лошадку.
— Что-то вы, Симочка, совсем загрустили, — заметила Лариса Павловна.
— Мигрень. Прилечь, наверное, придется.
Шароклякина подозвала официанта:
— Распорядись, человече, горничным, чтоб шляпку и плащ для барышни Абызовой вниз снесли.
— Но, Лариса Павловна!
— Не спорьте, Серафима. Моцион — лучший способ с мигренями бороться, уж будьте уверены. — Она посмотрела куда-то вбок. — К тому же в этом заезде я поставила бы не на эту лошадь. Вы сами, Серафимочка, в Ареле бывали?
— Не приходилось.
— А я, представьте, знакома с тамошним конезаводчиком…
Далее госпожа Шароклякина оседлала лошадиную тему и с нее до конца обеда не спрыгивала.
Натали нагнала нас в фойе:
— Фимочка, Иван Иванович поведал мне о чудесном спасении Маняши.
Чародей в подтверждение кивнул.
— Ты же не будешь возражать, если мы с Иваном навестим страдалицу? — Умильностью кузининого тона можно было хинин подслащивать.
Я как раз завязывала ленты поданной шляпки, поэтому удачно скрыла от присутствующих выражение лица:
— Не буду, Наташенька, ежели ты в визите свой самаритянский долг видишь. А уж Мария Анисьевна как тебе обрадуется! Даже представить страшно.
Зорин хмыкнул, я перехватила в зеркале его веселый взгляд.
— К прискорбию своему, Наталья Наумовна, временем сегодня не располагаю, — пробасил он.
— Служебная надобность?
— Вот именно.
Я рассмотрела свое отражение, осталась довольна, кивнула кузине и ухватила под руку Ларису Павловну:
— Желаете на лошадок полюбоваться? В здешней конюшне, кажется, и несколько арельских скакунов имеется.
Матрона не возражала. Прогулочным шагом мы спустились к набережной, остановились почитать свежие афиши на тумбе летнего театра.
— И-го-го, — пробормотала Шароклякина, глядя мне через плечо.
— Простите?
Я обернулась. Ну чего они за мной ходят? Других сторон света нет, что ли?
Натали держалась за Зорина с видом собственницы. А действительно, коротковато ей платьице, даже костлявые щиколотки видны. Ни разу не манифик.
— Примете в компанию? — спросил Зорин у Шароклякиной.
— А как же дела служебные? — хихикнула матрона.
Они болтали друг с другом с невероятной легкостью, будто старинные приятели, я даже ощутила неловкость.
— Ах, Фимочка, — Натали оставила Ивана и теперь сжимала мой локоть, — ты же не жалеешь, что одарила меня этим платьем? Я так счастлива, дорогая! Прекрасная погода, чудесный воздух, приятные люди вокруг!
Зорин с Шароклякиной следовали за нами. Кузина оглянулась на них и понизила голос:
— Иван не хотел на прогулку идти, но я настояла. Служба службой, но и о здоровье забывать не следует.
Я подумала, что сегодня же попрошу своих Март нашить к низу палевой юбки еще один волан до пристойной длины, и пусть в груди обузят, а то у Натали за пазухой ветер гуляет.
— За обедом, — щебетала кузина, — мы немножко французским занимались. Иван такой забавный!
— Кто с кем занимался? — не поняла я. — Ах, это ты его высокородию урок дала.
— С чудовищным акцентом Ивана нам придется поработать, по возвращении в Мокошь-град заниматься станем не менее двух раз в неделю.
Значит, вот с кем господин столичный чародей отбытие планирует. Надеюсь, моя застывшая улыбка не была в тот момент жалкой.
Разговор наш прервался довольно эффектным образом. Вороной скакун промчался, выбивая подковами искры, встал на дыбы, развернулся, и с него молодцевато спрыгнул князь Кошкин в гусарском мундире.
— Серафима Карповна! — возопил он, грассируя. — Чаровница! Не приму отказа!
Он рухнул на колено, протянул мне букет алых роз, свободную руку прижав к сердцу. Гуляющая публика, моментально превратившаяся в зевак, зааплодировала.
— Ваше сиятельство, — пролепетала я, букет, впрочем, приняв. — Добрый день. Какими судьбами?
— Умоляю о тет-а-тете!
Он продолжал говорить с восклицательными знаками, попросту орать. Ротмистр Сухов, теперь уж без нелепого маскарада, подъехал рысью, без эффектов, спешился в сторонке, придержал под уздцы вороного.
— Какая ты счастливица, — умилилась кузина и тоже присела перед князем.
— Сер-ра-фи-ма! — Анатоль на Натали внимания не обратил. — Пройдемте для разговора.
Я посмотрела почему-то на Зорина, тот, как и все прочие, безмолвствовал. Ну и страдай, болван, дальше французский учи.
От предложенной руки я отказалась, шла рядом с Анатолем, стараясь ни плечом, ни локтем его не коснуться. Тет-а-тет образовался довольно многолюдный. За нами следовали Шароклякина, Зорин, ахающая кузина, ротмистр Сухов, две лошади и толпа зевак.
— Вы не отвечаете на письма, Серафима, — начал с места в карьер поклонник.
— Слов для ответа подобрать не могу, ваше сиятельство.
Видно, я что-то не по протоколу брякнула, потому что следующей фразе предшествовала длинная пауза.
— Я умолял вас о свидании.
— Это никак не возможно, ваше сиятельство, я даже не была вам официально представлена.
— Разве Пашка вам не объяснил?
Забавно, но, шепча, князь нисколечко не картавил.
— Павел Андреевич? Ротмистр Сухов? О да, он поведал мне о шпионах вашей досточтимой бабушки, от которых вы, выше сиятельство, вынуждены скрываться. Сегодня эта необходимость исчезла?
Помолчали.
— Вы жестоки, Серафима.
Я не ответила, глядя вдаль.
— А я слаб, как все влюбленные. Слаб, уязвим, повержен.
Ему что, дамы из жалости обычно уступают? Я мысленно поморщилась:
— Мне очень жаль…
Искоса я поглядывала на князя, он казался расстроенным, однако, если сравнивать его вид с последней нашей встречи, сегодня Анатоль был посвежее. Гладко выбритая кожа, нафабренные усы, Глаза блестят задором и страстью.
— Ради вас, Серафима, — наклонился он так близко, что пришлось отстраниться, — я стану сильным. Вот увидите! Я похищу вас, огненная, подобно тому, как вы похитили мое сердце! В полночь.
Звучало неувлекательно, даже как-то угрожающе. Надо будет запереться для надежности.
Князь Кошкин поклонился, аксельбанты колыхнулись, он надел кивер на свои блестящие от бриолину кудри:
— Честь имею!
И был таков. Вороной умчал всадника, сызнова портя брусчатку.
— Чего от вас хотел сей злокозненный Ромуальд, Серафимочка? — Лариса Павловна подрагивала от любопытства.
«Видимо, бабушку свою позлить», — подумала я.