ГЛАВА ВОСЬМАЯ, · в коей открываются тайны и сны Серафимы, а ночь приносит не то, что сулила
Не расшивайте одежд золотыми тяжелыми швами —
Роскошь такая мужчин не привлечет, а спугнет.
Нет, в красоте милей простота. Следи за прической —
Здесь ведь решает одно прикосновенье руки! -
И не забудь, что не все и не всех одинаково красит:
Выбери то, что к лицу, в зеркало глядя, проверь…
Эскапада князя Кошкина Зорина позабавила. Да, именно так. Очень уж картинно прискакал нарядный всадник с букетом и слишком явно на личике Серафимы читалось удивленное отвращение. Если бы на нем было, напротив, восхищение, Зорин бы забавляться перестал. Иван Иванович себе никогда не врал, и степень своей увлеченности барышней Абызовой оценивал как высокую. «Пропал ты, Ванечка, пронзен стрелой амуровой», — сказал бы друг Эльдар. И был бы прав.
Гусары унеслись прочь. Шароклякина бросилась с расспросами, Серафима отвечала неохотно. Розовый букет барышня держала чуть на отлете, нюхать бутоны не спешила, хотя аромат, который простоватый Зорин определил про себя как «ядреный», доносился даже до его носа.
Серафима достала из букета сложенную записку, задержала взгляд на гранитной урне у парапета, перевела его на букет и обратно, потом, вздохнув, протянула розы Шароклякиной:
— Примите, Лариса Павловна, вы так завлекательно про Ромуальда рассказываете, что мне самой захотелось прочесть.
Записку она спрятала за манжету.
— Ах, какой скандал, — прошептала Натали, о чьем присутствии Зорин успел позабыть. — Ведет себя как купчиха, коей, впрочем, и является. Не милы букеты, так не принимай или выбрось, но нет, Фимочка окружающих одаривает ненужностями, чтобы добро не пропадало.
Иван с барышней Бобыниной от спутниц отстали, поэтому говорить ей можно было, не опасаясь быть услышанной.
— Умирающая красота флоры чужда ей, Фимочка обожает вещи основательные, если уж розы, то куст, и чтоб под окном рос.
— Вы лично знакомы с князем? — Зорину беседа не нравилась, поэтому он задал резкий неожиданный вопрос на другую тему.
— Я всего лишилась, всего! — Наталью Наумовну было не сбить, фразу собеседника она не услышала. — А она нарядами откупиться думает.
Тут Иван Иванович решил, что не боится прослыть женоненавистником и хамом, ускорил шаг, догнав Шароклякину с Серафимой у ограды лошадиного загона. Матрона усмотрела арлейца, громкие ее восторги заставляли породистых скакунов нервно прядать ушами.
— Наталья Наумовна, — позвала Лариса Павловна, — вы то должны лошадей обожать. Полюбуйтесь.
Серафима, развернув записку, погрузилась в чтение, поэтому приближения Зорина не заметила. Он заглянул девушке через плечо, отметил аристократические завитушки Князева почерка.
— Роза для розы, — бормотала она. — Почему он эту ерунду постоянно везде вставляет? И адъютант тоже…
— Позвольте? — Иван провел над запиской раскрытой ладонью. — Здесь нет ничего магического, как, впрочем, и в предыдущей бумажной поделке.
Он почти шептал, делая вид, что любуется проводкой, которую для них устроил конюх.
Серафима подняла на чародея беспомощный взгляд:
— Мне страшно, и я не понимаю почему.
— Князь тебя похитить обещал?
— Это как раз полная чушь, запрусь покрепче, и все. Думаешь, меня раньше…
Она запнулась, покраснела.
— Иван Иванович! — Громко позвала Натали. — Полюбуйтесь этим великолепным созданием.
— Само совершенство! — Сообщил так же громко Зорин, глядя, впрочем, на Серафиму.
Та еще пуще зарделась.
— Хочешь, сбежим? — предложил Иван шепотом.
— Я есть хочу. В обед ни кусочка не лезло, а сейчас…
Иван приблизился к Шароклякиной.
— Колдовать не вздумайте, молодой человек, — строго проговорила она, не выпуская из виду барышню Бобынину, которая, красуясь нарядным платьем, прохаживалась в одиночестве вдоль ограды, — проявите уважение, не те мои лета, чтоб каждый раз, когда вам с Симочкой пошептаться захочется, дамскую комнату искать.
— Ваша проницательность, любезная Лариса Павловна, может сравниться лишь с вашею зрелою красой.
— Ступайте уж, комплиментщик, а то Серафимочка мне в прекрасно-зрелые власы вцепится. Ревнивая она у вас, ну чисто кошка. Ступайте! Наталья Наумовна как раз края ограды достигла, сейчас на разворот пойдет.
Зорин все же поколдовал, чуточку, чтоб скрыть мороком направление, куда они с Серафимой Карповной бежали. Натурально бежали, взявшись за руки и смеясь.
— У тебя денежка есть? — спросила деловито Серафима, когда он снял морок. — Я захватить не подумала, а за еду принято платить. Так есть?
— Чтоб тебя прокормить, хватит.
— Не зарекайся, я страсть какая прожорливая.
А после они сидели на верхней палубе некоей корабельной развалюхи, и хозяин потчевал их жареной рыбой с хлебом, потому что салат брать Серафима шепотом отсоветовала. Пиво подали в двухпинтовых кружках. Зорин усомнился, удержит ли сию громадину в своих ручках барышня Абызова. Но она удержала и наклонила, и отпила примерно половину, прежде чем Иван догадался у нее эту кружку отобрать. Пьянела Серафима Карповна так же молниеносно, как и влюбляла в себя.
Иван с расспросами не торопился, наслаждаясь и погожим деньком, и аппетитом, с которым его спутница поглощала яства. Глаза барышни блестели, она без умолку болтала, расписывая в лицах какую-то давнюю историю, в которой они с Маняшей повстречали в малиннике медведя, а нянька не забоялась, с голыми руками на него пошла. Нет, не убивать, разговоры разговаривать. И уговорила, потому как имя топтыгина знала — бер.
Серафима потянулась к пиву, Зорин успел первым, отодвинул кружку подальше.
— Дай, — велела она, — мне во хмелю легче это сделать будет.
— Что именно ты собралась делать?
Она до кружки все же достала, почти легла животом на столешницу, но достала, отсалютовала ею сотрапезнику, будто произнося тост:
— Спать с тобой!
Тем временем чародейский приказ в Мокошь-граде, руководимый Семеном Аристарховичем Крестовским, заседал в кабинете последнего.
— Связь продолжалась два месяца, с момента, когда его сиятельство стал зрителем экзотичного танца госпожи Зигг в ресторанном зале гостиницы «Британь». Восьмого серпеня вышеозначенная особа переехала в нумера, оплаченные адъютантом его сиятельства. Последующие встречи происходили в основном там, концертная деятельность немедленно прекратилась, — говорила Евангелина Романовна, сверяясь с записной книжкой.
Переодеться после выполнения задания надворный советник не успела, поэтому время от времени раздраженно отбрасывала мешающиеся кисти горностаевого палантина, одновременно придерживая его у эпатажно низкого декольте.
— Горничные особой страсти со стороны дамы не отмечают, но также уверены, что князь голову потерял не на шутку.
— Встречи, прогулки? — спросил Крестовский из-за письменного стола.
— Почти никаких. Дело свое госпожа Зигг знала, видимость приличий блюла. До полудня почивала, после репетировала танцы, для чего в ее нумера доставили дюжину двустворчатых зеркал. Около четырех требовала ванну. Ароматические масла и соли у нее были свои. В шесть прихорашивалась и располагалась в гостиной в ожидании гостя. Князь являлся почти ежедневно, задерживался до двух, либо трех по полуночи, но никогда до утра.
— Прислуга?
— Личной не было, а гостиничных девушек с поручениями никуда не посылала. Газеты доставлялись обычные, как и для прочих постояльцев. Съезжала без спешки, предупредив за день, багажом занималась лично.
Евангелина Романовна захлопнула записную книжку и поглядела на шефа с хитрецой:
— Подумалось мне, что слишком гладко все выходит. Поэтому заглянула я на телефонный коммутатор в «Британи», представьте, и такой имеется. И точно, был звоночек из нумеров госпожи Зигг, как раз в тот день, когда она об отъезде предупредила.
— Куда?
— В «Берендийское сообщество пароходства и торговли».
— Эльдар? — повернулся Семен Аристархович к Мамаеву.
Тот поправил узковатый ему мундир чиновника морского ведомства:
— Два платежа от них прошло через Гнумский центральный банк, первый шестого серпеня, второй вчера. Получатель — некое фризское сообщество содействия и взаимодействия чего-то там, простите, во фризском не силен.
— Тебя до бухгалтерии допустили? — восхитилась Попович.
— Я разрешения не спрашивал. — Мамаев подмигнул. — Повезло, что некрупные платежи от руки в гроссбух записывает мой новый приятель Аркадий Наумович Бобынин, почтительный племянник господина Абызова, который — о чудо! — один из основных соучредителей сего ведомства.
— Понятно. — Крестовский задумчиво постучал кончиками пальцев по стопке книг на столешнице. — Наследил дядюшка изрядно, даже странно.
— Отчего же странно, — возразила Геля, — ежели наш магнат человек простой, не чародей, то вполне возможно, что об опасностях задуманного осведомлен не был. А помочь дочери — любого родителя долг. Вот он и помог в меру сил. Заказал у девицы нужных качеств аффирмацию добыть.
— Значит, Гертруда не к князю на Руян отправилась, а бумагу дочери Абызова доставить? — Мамаев заерзал на стуле. — К слову, барышня Абызова на острове к тому времени уже около двух месяцев отдыхала.
— Что твой новый приятель о ней рассказал?
— Аркадий Наумович? О, он был многословен. Серафима Карповна капризна сверх всякой меры, гордячка, кокетка, деньгами направо и налево сорит.
— Я бы тоже на ее месте сорила, — вставила Попович, — при таком-то папеньке. А отчего гордячка и кокетка?
— Я догадываюсь, что сладкоречивый кузен от нее отказ получил.
— Очень по-мужски, — одобрила Геля саркастично. — Отказала, стало быть, кокетка.
— Ваши суфражистские мысли, Евангелина Романовна, — сказал Крестовский, — вы изложите нам в другое время, приватное. Эльдар, продолжай.
— Ну что еще. Собою хороша, не умна особо. Пустышка, кисейная барышня. Четыре года провела в частном пансионе одной из французских провинций.
— В Арассе?
— Возможно. Аркадий Наумович в географии несилен. В юном возрасте прошла проверку на чародейские способности, которая выявила полное оных отсутствие. Покинула пансион раньше положенного после скандала. Господин Бобынин в тонкости не посвящен, но думает, имела место быть любовная история. Вернулась в Берендию и еще четыре года проживала на родине, в Загорске. Летом этого года появилась в столице, чтобы пригласить на отдых свою кузину Наталью Наумовну Бобынину, девицу двадцати семи лет.
Мамаев помолчал, припоминая еще какие-нибудь подробности, затем сообщил:
— На этом про Серафиму Карповну все. Сам господин Абызов для нас сейчас недоступен, ибо, по сведениям племянника, пребывает за пределами империи в деловой поездке.
— Понятно. — Крестовский опять постучал по книгам на столе: «Списку старых и честных родов Берендии» и «Толкованию сновидений Г. Артемидора Свенского».
Иван Иванович побледнел так, будто готовился упасть в проникновенный обморок.
Я могла и далее наслаждаться забавным видом, но решила обморочного успокоить:
— Не в том смысле спать, Ванечка, а в самом приличном.
— Ты пьяна.
— Не спорю. — Пиво пузырилось во рту, я с усилием его проглотила. — Просто рассказать тебе хочется побольше, а у нас времени нет.
Я сложила на столе ладони и опустила в них лицо. Никогда ни на что времени нет. Что ж ты так с князем напортачила, Серафима? Почему осторожность не проявила? Обрадовалась, что сможешь одним махом все свои тревоги побороть? Ну вот и страдай теперь. Еще и папеньку под удар поставила. Плохая, плохая дочь.
— Фима!
— Чего? — подняла я голову и охнула от резкого щелчка по кончику носа.
Зорин, отвесивший этот унизительный щелбан, заглядывал мне в лицо с участием.
— По какому праву? — возмущенно завопила я, но запнулась, осознав, что трезва как стеклышко, и закончила совсем уж жалобно: — Только хмельное зазря переводить. Твое счастье, что сам за это платить будешь.
— Ты и так бешеная, — улыбнулся чародей, — боюсь, не управлюсь, если опьянеешь.
Я обиделась, потом передумала обижаться, очень уж у Ванечки улыбка красивая была.
— Тем более к нам на борт господин Отто поднимается, я решил, что ты с ним побеседовать пожелаешь.
Ступени уже нестройно скрипели под шагами Карла Генриховича.
— Простите великодушно, Серафима Карповна, — поклонился он, — неожиданные обстоятельства заставили меня нарушить ваш…
— Присядьте, — предложила я. — Да на вас лица нет!
— Торопился. — Лекарь приник к поданной хозяином кружке. — Боялся не успеть. Ведьма, к которой мы с вами завтра собирались наведаться, до условленного времени не доживет.
— Отчего же?
— Да кто их, ведьм, разберет. Только позвала меня к одру да потребовала, не медля ни минуты привести к ней блаженную деву, что сонного кота для себя добыла. Вас, Серафима Карповна. И, заметьте, когда я с ней о встрече договаривался, о том, кого именно с собою приведу, не упоминал.
— Блаженную, это значит — безумную? — переспросила я недовольно.
— Не обязательно, — сказал Зорин. — Иногда так дурачков называют.
— Сами вы, Иван Иванович, дурачок. Иван-дурак!
Карл Генрихович нашу перепалку наблюдал с удивлением, но все же заметил:
— Блаженство есть также наивысшая степень счастья.
— Учитесь, Иван Иванович, как дамам комплименты говорить, — улыбнулась я лекарю, на Зорина не глядя. — Вам-то это, положим, не пригодится, но хоть теорию изучите.
Когда я все же соизволила бросить взгляд на чародея, тот уже расплачивался с хозяином.
Искомая ведьма по имени Агата обитала в деревеньке верстах в трех от ресторанчика герра Хайманца. Доктор сообщил об этом без радости. Он за сегодня уже набегался, разыскивая меня на променаде в том числе.
Зорин предложил лекарю отдохнуть за кружечкой-другой пива:
— Вы свой долг исполнили, дражайший Карл Генрихович.
Я горячо это предложение поддержала и расцеловала лекаря в пергаментные щеки, выражая благодарность.
— Так, Фима, — сказал Иван, когда пришвартованный катер уже скрылся за холмами, — еще раз объясни мне, зачем мы туда идем.
— Да не знаю! Пытаясь Маняшу отыскать, я излишне широко сети раскинула, а теперь вроде и без надобности ведьму допрашивать. Эта Агата одна из двух, которым после пленения Крампусом выжить удалось.
— Интересная персона, — решил Зорин. — Да и Карл Генрихович бегал, старался вам встречу устроить, надо уважить старика.
Улыбка моя, обращенная к чародею, лучилась благодарностью.
— А скажи-ка, Фима, куда ты еще сети забрасывала?
Перечисляя все свои действия, я смущалась, но Иван меня похвалил:
— Умница. Обычно, когда следствие ведется, надо не менее трех версий разрабатывать одновременно, чтоб ничего не упустить. Не желаешь в сыскари податься, конкуренцию мне составить?
— Не женское это дело.
— Я тоже так раньше думал, — с шутливым раскаянием вздохнул чародей.
Догадавшись, что думает он сей момент про сушеную воблу Попович, ускорила шаг.
Мы действительно не заплутали. Старичок, отдыхающий на табурете прямо посреди улицы, указал нам нужный дом.
— Только она отходит уже, — предупредил он, — Агата-то. Видите, крышу уже разобрали.
— Что он имел в виду? — Иван посмотрел на горстку черепицы, лежащей в пыли.
— Когда ведьма умирает, родные над ее телом дырку в потолке делают, чтоб душа без помех воспарила. Маняша сказывала, мучаются ее сестры долго, особливо ежели дар свой потомству передать не успели. Шутила еще, что всю жизнь ведьма только забирать горазда, а в конце все равно отдает.
— Какая у тебя Мария Анисьевна шутница, аж в дрожь бросает.
Хихикнув, я взяла его за руку:
— Не бойся, Ванечка, я тебя никому в обиду не дам.
Дверь стояла настежь, впрочем, как и все окна, но вошли мы, разумеется, через дверь. На кухне пожилые женщины в темных платках возились у плиты.
Зорин спросил что-то по-сарматски, ему ответили.
Мы прошли дальше, очутились в спальне. Дыра в потолке, раскрытое окно, выбирай, душа ведовская, куда лететь.
Девушка, стоящая у кровати на коленях, подняла к нам спокойное лицо. Алая метка завитками спускалась от уголка глаза к подбородку.
Бедняжка, на таком месте и не скроешь.
— Агата, — обратилась она к сухонькой старушке, лежащей на постели.
Потом они переговаривались на сарматском, я ждала, испытывая неловкость.
— Подойдите, барышня, — наконец пригласила девушка.
Я приблизилась к кровати, задерживая дыхание, но, когда все-таки пришлось вдохнуть, не ощутила болезненного зловония.
— Здравствуйте, Агата, — пролепетала, заглядывая в белые бельма ведьминых глаз. — Меня зовут Серафима…
— Я не Агата, — перебила старушка негромко, но энергично. — Двадцать лет этим дуракам твержу, что Агата умерла. Но да не важно теперь, все равно на том свете с сестренкой встретимся, не разминемся.
— Прошу прощения. — От неловкости я даже заикаться начала. — Господин Отто сказал, вы хотели меня видеть.
— Наврал, — сказала ведьма строго, — видеть я тебя не могу, слепа, кое-чьи слова передать хотела.
— Слушаю. — Я наклонилась, ловя ее тихий голос.
— Слушай, дитятко… да запоминай… три раза по три соберется… беда будет, три по лету… три по зиме…
— Маняша?
— Нешто мы именами здороваемся. — Старуха ухватила меня за ухо, безошибочно его отыскав, потянула. — Холодно ей…
Я знала, что все это неправда, что информация, которой поспешила поделиться со мною умирающая ведьма, устарела, но невольно меня пробирал озноб, а на глаза наворачивались слезы жалости.
— Спасибо, — всхлипнула я. — Большое вам спасибо.
— На здоровье. — Старуха отпустила мое ухо и повеселела. — А теперь отпускай меня, блаженная Серафима.
— Прощайте…
И ведьма тихонько отошла, мне показалось, что я вижу белоснежного голубя, взмывающего к потолку, а еще почудилась мелодия свирели, чистая, переливчатая и очень-очень печальная.
— С ней у Крампуса в плену сестра была младшая, Юлией звали, — рассказывал Зорин.
Мы неторопливо шагали по узкой тропинке, с обеих сторон заросшей ежевичными кустами.
— Сестру живою вытащить не удалось, вот у Агаты разум и помутился оттого, что она, старшая, малышку не уберегла. Всем стала твердить, что она и есть Юлия, что Агата как раз погибла.
— Очень грустная история, — вздохнула я. — Тебе ее эта юная ведьмочка поведала, с которой ты по-сарматски шептался?
— Так точно. — Иван мне подмигнул, а потом, видя мое раздражение, подхватил за талию и закружил. — Обожаю, что ты такая ревнивая кошка, барышня Абызова.
— Сам-то не ревнуешь, потому что я повода не даю.
— Ни единого, ни разу не давала.
Мы поцеловались, сначала легко и будто в шутку, потом по-взрослому, да так, что у меня перехватило дыхание, а перед глазами закружились хороводы небесных светил.
— Нам не следует этого делать, — отстранил он меня, тяжело дыша.
— Абсолютно согласна. На холодном ветру в колючих кустах нам этого делать не следует.
Взяв чародея под руку, я притворно зевнула:
— Ужин мы, кажется, пропустили. Наталья Наумовна заругает, а я ей как раз хотела про нас с тобою раскрыться. А теперь получится, что я вроде за нотации мщу.
— Чем раньше ты ей расскажешь, тем менее она будет страдать потом.
— Спорное утверждение. Расскажешь раньше, она будет страдать дольше по времени, но с меньшей интенсивностью страданий… Кстати, а по какому поводу кроткая голубица страдать будет? Ты ей обещал чего? Уста сахарные целовал?
Мы шли довольно быстрым шагом. Поэтому после каждой фразы приходилось делать паузу, чтоб глотнуть воздуха.
— За старое принялась? Разговор переводишь?
Ту я обиделась бесповоротно. Ну что ему стоило меня разубедить? Так, мол, и так, Фима, других дев не лобзал, ибо только ты в моих мечтах. Я бы, конечно, усомнилась, он бы доказывать принялся как словом, так и делом.
К обиде прибавилось разочарование от упущенных возможностей. Поэтому всю оставшуюся дорогу до отеля я хранила молчание. Погода, будто разделяя мои печали, испортилась.
— Лучше разделиться, — наконец сказал Иван Иванович, — не стоит, чтоб барышню Абызову вдвоем со мной прочие постояльцы видели.
— Какая поразительная предусмотрительность! — Изобразив аплодисменты, я ускорила шаг, чтоб далее следовать в одиночестве.
А после почти побежала. Не столько от обиды, сколько от желания не вымокнуть окончательно под все усиливающимся дождем.
В гостиной апартаментов поджидали меня обе Марты. Наталья Наумовна изволила пораньше ко сну отойти, а они, труженицы, и за котиком присмотрели, и прибрались, и в гардеробной порядки наделали, и вот Серафиме Карповне мятный чаек заварили.
Я напиток приняла, присела к столику и посмотрела на девиц с многомудростью:
— Неохота сейчас в игры играть, поэтому выкладывайте как на духу.
Дело оказалось в следующем: господин управляющий вызвал обеих к себе, да и отказал от места.
— Причину какую указал?
— Небрежение обязанностями, — ответила толстушка.
— Это чтоб денег положенных не платить, — вступила худышка. — А на самом деле потому что погода портится, к осени совсем идет, прислуги в отеле понадобится не в пример меньше.
— Вот управляющий и хочет одним выстрелом двух чаек подбить. Он каждый год старается таким образом местным девушкам недоплачивать.
Прихлебывая мятную гадость, я размышляла. Скандалить и требовать справедливости не хотелось. Положим, я пригрожу управляющему страшными карами, судейскими крючкотворами, которых вполне могу себе позволить, и он вернет моим Мартам должности. И что? Через десять дней я остров покину, а девушкам здесь жить. Начальство на них за свое унижение отыграется да на будущее лето сызнова не наймет. Но оставить все как есть я тоже не могу. Горничные пренебрегали обязанностями, потому что по моим поручениям хлопотали. Значит, ответственность на мне имеется.
— Принеси из кабинетика писчие принадлежности, — велела ближайшей Марте. — Метрики свои захватили?
— Конечно, барышня, — обрадовались обе, из чего я заключила, что именно такого решения они желали.
Контракты составлять я умела прекрасно, батюшка любил прихвастнуть, что его наследница по деловым бумагам грамоту освоила. Через четверть часа у барышни Абызовой оказались в услужении горничными девицы Марта Царт двадцати двух лет, мещанка, и Марта Фюллиг двадцати четырех лет, купеческого сословия.
— Чем батюшка торгует? — спросила я толстушку, испытав с нею нечто вроде сословного единения.
— Чем придется, — ответила Марта, — да и то едва концы с концами сводит. Поэтому моя работа для семейства столь важна.
Однако подписанием мои заботы на сегодня не завершились. Новые горничные желали у меня закрепиться, видимо опасаясь, что наутро я и передумать смогу.
— По домам ночуйте, — сопротивлялась я, — а завтра выкуплю для вас какой-нибудь нумер.
— К чему тратиться? В тесноте, да не в обиде, одна в гардеробной может перекантоваться, другая подле вас. А уж когда нянюшка возвернется…
— Час-то какой поздний, страшно по темнотище ходить.
— Фимочка? — донесся из спальни голос кузины. — Что там за шум?
— Почивай, милая, — жестами я направила обеих Март к себе, — утро вечера мудренее.
Гавр рыком выразил неудовольствие вторжением.
— Разбойник, — погладила я его за ушком, — присмотри за девицами.
Означенные девицы рядком сидели на краешке постели. Я вздохнула:
— Пока так…
— А вы, барышня, как же?
— У меня дела еще есть, о которых вы никому рассказывать не будете.
Я прихватила из комода жестяную коробочку и выскользнула из апартаментов.
— Фима? — Зорин, отворивший дверь на стук, явно готовился ко сну, расстегнутая рубаха позволяла рассмотреть мужскую грудь.
— Ночевать негде, — пояснила я сварливо, толкнула его, протиснулась в нумер. — Пустишь?
— Ты и сама вошла…
Я присела на кровать, передвинула подушку ближе к центру.
— Дверь закрой.
— Что ты творишь?
Из коридора тянуло сквозняком, но Болван Иванович, видно опасаясь надругательства над своим бесценным телом, оставаться со мной наедине не спешил.
— Ну не хочешь, не запирай, — покладисто сказала я. — Гляди, что тут у меня.
Жестянка была простецкая, аптекарская, из-под мятных пастилок. Я покрутила ею во все стороны, чтоб блеснула в свете ночника. Зорин не шелохнулся, стоя столбом у приоткрытой двери. Интересно, насколько он тяжелый и развяжется ли пупок барышни Абызовой, если она эдакую громадину перетащить попытается? Вру. Нисколько не интересно.
Я, задержав дыхание, приоткрыла крышечку, будто рассматривая содержимое жестянки.
— Что там? — Иван широко шагнул, наклонился.
Я с шумом выдохнула, облачко бурой пыли понеслось чародею в лицо. Зорин обмяк, мне только и осталось направить его падение в сторону кровати. Вот это я называю манифик, расчет точный.
— Это ведьминское зелье, — пояснила я Ивану, который, впрочем, вряд ли мог меня слышать. — Маняша меня им пользовала, когда совсем бессонница умучивала.
Ключ я провернула в замке дважды для надежности, вернулась к постели, сбрасывая на ходу туфельки.
— Я, Ванечка, спать с тобою буду в самом невинном смысле. Ты спросишь: почему? Потому что так я скорее про себя тебе все расскажу…
Поправив под спящим подушку, я не смогла отказать себе в удовольствии зарыться пальцами в его кудри. Красавец, просто рысак арлейский среди прочих. Захотелось целоваться, но я себе запретила. Нехорошо, будто над беспомощным куражиться. После, не выдержав, чмокнула расслабленные губы.
Быстрее, пока мне еще чего-нибудь эдакое в голову не взбрело.
Я улеглась рядом с Иваном, на ту же подушку. Раньше мне такого делать не приходилось. Ну то есть с мужчиной и с чародеем, потому что Маняша — ни тот ни другой.
Чуть повернув голову, я вдохнула из коробочки остатки порошка.
— Серафима?
Иван Иванович сидел на скамейке в окружении розовых кустов и смотрел на меня странными разноцветными глазами. Левый был серым, а правый — сочного аквамаринового оттенка.
— Не сердись, — сразу попросила я, молитвенно сложив руки.
Платьице на мне было серебряным, туфельки хрустальными, все как люблю. Обнаженные плечи мягко ласкал лунный свет.
— И не собирался. — Чародей поднялся и шагнул мне навстречу. — Куда ты меня затащила?
— Идем, я все тебе покажу.
Я повела его по тропинке, усыпанной золотым песком, по ступеням прозрачного кварца, по малахитовым полам. В центральной зале стоял огромный накрытый стол.
— Еда? — недоверчиво спросил Зорин.
— Я раньше дородна была слишком. — Хорошо, что во сне можно было не краснеть от смущения. — Лекари заграничные сказывали, что я потерю матушки заедаю, ну как бы пустоту заполнить стремлюсь. Но я и до того отсутствием аппетита не страдала. Дразнили меня в пансионе нещадно, всякими словами поносили. Вот я эту залу себе и обустроила. От сонных яств не потолстеешь.
— Но и вкуса не ощутишь?
— Попробуй. — Я отщипнула от грозди виноградинку и положила ему в рот.
— Сладко…
— То-то же. И пирожок на вкус от настоящего не отличается, и жаркое, и крем-брюле всяческое. Бывало, после целого дня в классе, после ужина из трех фасолин… Нас в пансионе впроголодь держали для худобы аристократической. Так вот, придешь сюда и лопаешь от пуза, пока не надоест.
— А потом?
— Библиотека здесь еще. — Это звучало немного хвастливо. — В пансионе нужных книг дожидаться приходилось, потому как очередь, а здесь… Ты покушать сперва желаешь или сразу в библиотеку для беседы пойдем?
— Не голоден, — отрезал чародей. — И спальня у тебя здесь имеется, чтобы мужчин в реальности не дожидаться?
Я, честно говоря, думала, что он начнет многоярусной огромной библиотеке восторги выказывать, на пороге которой мы как раз очутились. Поэтому вопрос меня застал врасплох.
— Какой вздор. Десятилетней девочке думать больше не о чем, только о кавалерах.
— Десятилетней?
— Ну пусть постарше. Мне уже четырнадцать исполнилось, когда я последний раз здесь была.
— Прелестный для познаний возраст!
Наконец до меня смысл его вопросов стал доходить. Я искренне рассмеялась:
— Иван, ты первый и единственный мужчина, которого я сюда пригласила. Не ревнуй.
Широким жестом я указала гостю на кресло у камина, заняла соседнее.
— Ты не приглашала, значит, кто-то без спросу являлся?
— Сыскарь ты, Зорин, и повадка у тебя сыскарская. Потерпи, все по порядку обскажу.
Я щелкнула пальцами, в камине вспыхнул огонь, дровяной дым завис в воздухе, собираясь в сферу.
— Мою матушку звали Полина. — На молочно-белой поверхности сферы появилось тонкое женское лицо.
— Красавица.
— Да, жаль, что я в батюшку видом пошла. Полина Бобынина. Она умерла, когда мне исполнилось девять. Умерла у меня на руках в скорбном доме, где долгие годы угасала.
Картинка изменилась. Лицо постарело и осунулось.
— Она была чародейкой? С силой не совладала и от того разума лишилась?
— Именно что чародейкой, не чародеем. Ты же знаешь, как в нашей отчизне к магически одаренным женщинам относятся?
— Никак. Потому что их нет, почитай. Одна на сотни тысяч.
— Зорин, я не собираюсь с тобою политику обсуждать. Матушка была той самой «одной из», но так как дар ее в отрочестве не распознали, прочие воспринимали ее дурочкой не от мира сего.
— Она предвещала, мне сказывали.
— И это тоже, а еще лечила, заставляла взглядом двигаться разные предметы и могла разговаривать с мертвыми.
— Как ваш фамильный пропозит Бобыня?
— И это разузнал? — Я хмыкнула. — Пожалуй что да.
— Ты поэтому своего дара не желаешь? Покойников боишься?
— Погоди, к этому подойдем. Когда мои родители поженились да на свет появилась я, батюшка, мужчина хоть и берендийский, но взглядов самых передовых, предложил супруге учиться. Исходники-то замечательные, а чародей в семействе завсегда пригождается. Итак, маман отправилась под крылышко некоего маэстро Локотье, в его сновидческую школу.
— Во Францию?
— В Наполи, но это не важно, у него постоянной резиденции нет. Больше никто Полину Абызову не видел, по крайней мере то, что вернули безутешному супругу, скорее походило на пустую оболочку. Маэстро Локотье объяснил, что ученица не справилась с нагрузками, что так бывает, особенно со слабым полом, что ему очень жаль и что он подождет несколько лет, прежде чем приступить к раскрытию талантов юной Серафимы.
— Погоди, но в Берендии сновидцы запрещены.
— Именно поэтому папенька не мог дать делу официальный ход. Он мог лишь оградить меня от посягательств поганого лоскутника.
— Кого?
— Локотье — это тряпичник по-французски, или лоскутник.
— И тогда твой отец…
— Я младенцем была, он просто принялся ждать, не начнет ли во мне магия проявляться. До сих пор его внимательный взгляд помню. А мне так не хотелось папеньку тревожить, что скрываться стала. Просят меня руны посмотреть, а я только несколько первых называю. Так же и в пансионе на школьной проверке поступила. Без магии, Ванечка, жизнь гораздо проще.
— Особенно когда она у тебя все-таки есть, — улыбнулся Зорин, охватывая взглядом библиотеку.
— Маэстро нашел меня здесь. — Я поежилась воспоминаниям, сфера показывала фигуры в балахонах, страшные маски. — Их, лоскутников, адептов то есть, десятков несколько в мой сон набилось. Локотье орал, что отца изничтожит, орал, что батюшкиными стараниями пять лет уже в подземной тюрьме гниет.
— Так, значит, господин Абызов без последствий дела все же не оставил? Отомстил?
— Мне от этой мысли на душе тепло, — призналась я.
— Он вред тебе причинил, сновидец этот?
— Испугал только. Не знаю, как бежать удалось. Пробудилась в дортуаре, вещи собрала и в церковь школьную отправилась. Там четыре дня и три ночи сидела без сна, пока папенька не приехал. А потом чародей Ансельмус сказал, что я для сновидцев как маяк во тьме сияю, и наложил на меня запирающий аркан. Но сновидчество ведь не от силы чародейской происходит, оно от нее только питается. И тогда появилась Маняша, ведьма, которая каждую ночь принялась сны мои забирать, потому что ведьмы забирать мастерицы.
— Ты сновидица? — уточнил Зорин, будто делая пометки в блокноте. — И покойников не боишься?
— Я ничего не боюсь, только батюшку подвести опасаюсь.
— Понятно. — Он покачался в кресле, поскрипел. — Эта часть истории сложилась без зазоров. Приступай ко второй. Князь Кошкин?
Я вздохнула:
— За горами житье стало привольное. Маняша меня опекала. Мы жили в глуши, на лесной заимке, чисто отшельницы. Книги батюшка присылал в несколько месяцев раз, так что скучно не было. Но, ежели по чести, иногда скучала, особенно когда Маняша в сердитом настроении пребывала. По округе я повадилась шастать. Ну однажды наткнулась на настоящего отшельника, святого старца Онуфрия. Хороший дед, душевный, разговорил он меня однажды, а выслушав, сказал, что есть один способ моей беде помочь, что про тот способ в древних писаниях вычитал. «Надо тебе, Серафима-дитя, пред алтарем с царедворцем сочетаться, да не с простым, а тем, чья душа во служение императору положена». То есть, понимаешь, слова «аффирмация» старец Онуфрий не ведал, это я уже потом, через день, в книжках своих покопавшись, название ему принесла. Старец обещал, что в момент венчания моя магия потечет к супругу, а от него — к его величеству и там упадет каплей в море, потому что у Берендия Четырнадцатого ее и без того видимо-невидимо. А без силы, питающей дар, от сновидчества моего безумия не произойдет, разве что кошмаром каким с благоверным поделюсь, и то если на одной подушке спать будем.
— Ты с отцом советовалась?
— Старец не велел, сказал, что во всем свете только несколько человек осведомлены про эти тонкости, а распространять их дальше для отечества опасно. Ну как лиходеи чужеземные прознают да вздумают на его величество через приближенных воздействовать? Ну и батюшке сюрприз хотелось сделать. Против зятя роду княжеского он не возражал, когда я намекнула, что замуж захотелось.
— Можешь этого отшельника показать? — вдруг спросил Зорин.
Я кивнула, в сфере возник бородатый старец в клобуке.
— Так-так-так…
— Чего «такаешь»?
— Не важно. — Иван потянул меня за руку и пересадил из кресла к себе на колени. — Все-таки ты немножко блаженная, Серафима. Буди меня, время до утра можно с пользой провести.
И жарким поцелуем намекнул, какого рода польза имеется в виду.
— Погоди. — Я отстранилась. — Ежели ты старца Онуфрия подозреваешь, он абсолютно точно ни при чем. Не готовил он покушений на венценосную особу, ему знать, что его величество моей силы не сдюжит, было неоткуда. И малахит… Иван, вы там в своем сыске чисто дети. Добыча минеральная отдельными старателями ведется, за лицензии никто сражаться не будет, это мелко для солидного предпринимателя.
— Серафима! — Его строгий тон не вязался с фривольностью позы. — Поясни!
— Ты из вас троих самый красивый, — пояснила я. — Ни Семен Аристархович Крестовский, ни Эльдар, не знаю как по батюшке, Мамаев, мне по сердцу не пришлись.
— Давидович, — пробормотал Иван. — Эльдар Давидович. Но тебя там не могло быть, когда я с друзьями связывался. Я защиту на все входы-выходы наложил.
— Ледяную такую? Я ее расколотила, Гавр даже испугаться не успел. — Ошеломление на лице Ивана нравилось мне чрезвычайно. — Иванушка ты, дурачок. Думаешь, отчего сновидческие практики в отечестве запрещены? Оттого, что мы внутрь любого чародейского пространства пробираться способны, потому что оно со снами сходство имеет. А ежели сможем и в реальное место забрести, тут нас, наверное, на всем белом свете запретят.
Зорин смотрел на меня своими разноцветными глазами, молчал, и расшифровать его молчание у меня не получалось. «Просыпаться пора, — решила я. — Мне еще продолжение ночи обещали, а я обещание стребую, так не оставлю».
Чародей не шевелился, я заметила, что он и не моргает даже. Мне стало трудно дышать, сдавило плечи. Я попыталась позвать Ивана, но лишь хрипло закашлялась.
От кашля проснулась. Перед глазами темнота, в носу пыль, тело сжато со всех сторон, ритмичные покачивания.
Меня предположительно несут, как тюк в пыльной обмотке. Живот встретился с чем-то твердым, покачивания стали резче.
Перекинули через седло, теперь везут.
Я попыталась задремать, чтоб через сон позвать Зорина, но от духоты и тряски ничего не получилось. Покричала: «Помогите!», с тем же эффектом.
Босые пятки овевало холодным ветром и окропляло холодным дождем. Холодно!
Я чихнула, от чиха вдохнула пыль, закашлялась, чихнула…
Кто бы меня ни похитил, клянусь, мало ему не покажется. Не будь я папина дочка Серафима Абызова!
Меня сняли с седла, две пары рук понесли, судя по движениям, вверх по лестнице. Пяткам стало теплее, вдалеке музицировали на фортепьяно, где-то заливисто хохотала женщина, хлопнула дверь.
— Подготовьте вашу госпожу, — властно проговорил незнакомый мужской голос.
Меня поставили, опять хлопнула дверь.
— Барышня!
Рывок, падение, я лежала на своем прикроватном коврике отнюдь не в своей спальне. Из моего тут были еще обе Марты и сонный кот Гавр, не спящий, а, напротив, пытающийся снять зубами перевязку со спины.
— Пылищу развели, — накинулась я на горничных, потому что не выплеснуть хоть на кого-то раздражения не могла. — Чуть не задохнулась, пока меня сюда тащили! Так-то вы прибираетесь?
— Это не наш коврик! — всплеснула пухлыми руками девица Фюллиг. — Христом-Богом, барышня!
— У нашего розы песочного оттенку, а эти шафранные, — поддержала товарку девица Царт.
Значит, заворачивали меня в зоринский ковер. Это у него плохо прибираются, не у меня. Какое, пропади оно пропадом, облегчение!
— Авр-р-р, — велел Гавр, и я послушно взяла его на руки.
— Тебя то за какие грехи? И, главное, кто?
— Ав-р, — пожаловался страдалец.
— Марта?
— Не знаем, барышня. За полночь уже было, влезли в окно четверо…
— В черных масках…
— С кинжалами…
— Да хоть с катапультами, — перебила я начинающуюся групповую истерику. — И хоть семь десятков. Залезли, а вы чего?
— А мы ничего, ну то есть ничегошеньки не успели. — Марта-худышка нервно всхлипнула. — Кляп в рот, лезвие к шее. Где барышня, спрашивают. Я говорю…
— С кляпом?
— Нет, кляп потом засунули. Но я так перепугалась, что даже не подумала кричать.
— Они же, мерзавцы, хорошо к посещению приготовились. — Марта-толстушка воспользовалась паузой в монологе товарки. — Даже Гаврюшеньку-страдальца в принесенную птичью клетку моментально определили.
Клетка валялась на боку у расписной яматайской ширмы.
— Мы, барышня, ничего им не сказали.
— Ну, это не от верности, а от незнания. — Честность девицы Фюллиг была располагающа, но неуместна.
— Тогда они апартаменты обыскивать принялись. Наталья Наумовна только вскрикнуть успела…
— Натали пострадала?
— Мы не видели, слышали только возглас, потом звук удара, ну и, когда нас уже прочь вели, двери в ее спальню были приоткрыты.
— Великолепно. — Я обошла клетку, уселась в кресло, подозвала Гавра, чтоб на коленях сидел. — Глаза завязывали?
— Ничего такого, — девушки и себе присели, рядком на разоренную постель. — На конях везли.
— А копыта у коней тряпками обмотаны, чтоб, значит, не цокали по дорожкам.
— Привезли, стало быть…
— А старший их, еще у отеля, сказал, вперед поспешайте, нашлась купчиха…
— Вы, барышня, то есть. Такое, доложу вам, неуважение…
— Привезли да тут заперли, сказали, хозяйку ждать.
— Тут, это где?
— В спальне? — Толстушка неуверенно оглядела обстановку.
— Ты, Марта, недалекая какая-то, — фыркнула худышка, — барышне другое интересно. На вилле мы, Серафима Карповна, у его сиятельства в заточении. Всадники поплутали в холмах, но дом-то ни с чем не попутаешь.
Девушки замолчали, вопросов я больше не задавала, почесывала Гавра за ухом, размышляла. Это скандал. От похищения мне до смерти не отмыться. Один выход, быстренько с князем венчаться. Тогда, может, и обойдется. А чего? Любовь неземная не только скороспелый брак спишет.
Замуж не хотелось. Не то чтоб абсолютно, а вот именно в этот конкретный замуж. И дело даже не в опасениях за жизнь августейшего монарха, монархом больше, монархом меньше, где Берендий Четырнадцатый, там и Пятнадцатый…
Я опасливо покосилась по сторонам, не углядел ли кто в выражении моего лица мысленную крамолу, и на всякий случай смутьянские мысли думать перестала.
Гаврюша урчал, я полюбовалась пальцами своих ног, повозилась ими в густом ворсе ковра, оставляя полоски.
Горничные, потупившись, тоже смотрели на пол.
— Этот с противным голосом сказал: «Подготовьте вашу госпожу». К чему именно?
— Ванну помочь принять, — подняла лицо девица Фюллиг, — и в платье облачиться.
Ростовый манекен с нарядом стоял в оконной нише. Алый атлас в пене алых же кружев.
— Ванну мы пропустим, — решила я. — И тряпки свои пусть сам носит. Чулки мне найдите и обуться.
Я переложила Гавра в кресло, сама подошла к двери, повернула ручку, убедилась, что заперто и заколотила кулаком в створку:
— Требую немедленной встречи с князем! Вы не имеете права держать меня здесь в заточении!
— Мы стучать пробовали, — сказала одна из Март. — И окошко осмотрели, там решетка, не поломаешь.
— Вы бы все же облачились, барышня, — сказала другая. — Ваш туалет оставляет желать…
Я взглянула на алые чулки и алые же туфельки, которые горничные разложили на кровати и решила, что в сочетании с моим измятым платьем, смотреться они будут даже хуже, чем босые ноги.
— А в ванну все равно не полезу.
— Как пожелаете, тем более что вода, наверное, успела остыть.
Платье оказалось впору, крой подчеркивал все обильные выпуклости, насыщенный цвет, вопреки ожиданиям, не делал наряд ни вычурным, ни вульгарным.
Из дюжины шпилек — прочие я растеряла во время ночных приключений, поддержку для прически соорудить не получалось.
— С распущенными волосами даже эффектнее, — решили девицы, подведя меня к настенному зеркалу.
«Бим-бом! — где-то за стеной отбивали часы. — Бим-бом, бим-бом, бим-бом».
Четыре, скоро рассвет.
Я посмотрела в окно, на далекий морской пейзаж, расчерченный клеточками решетки.
Как там мой Зорин? Сможет ли сам пробудиться? Он же к Маняшиным зельям непривычный.
— Что делать прикажете? — Девица Царт стояла у двери. — Постучать?
— Сесть прикажу и ждать. Нечего нам прекрасных пленниц разыгрывать. Пусть тюремщики сами к нам идут. — Я кивнула на кровать. — Обо мне, как бы дело ни повернулось, не заботьтесь. Только случай представится — бегите.
— А как же вы, барышня?
— Я, в отличие от вас, ни поруганию, ни обиде тут не подвергнусь, — ответила я с уверенностью, которой не ощущала.
От холода перехватило дыхание. Зорин ахнул, открыл глаза, почувствовал, как вода стекает за ворот.
— Простите, — пролепетала Наталья Наумовна и поставила умывальный кувшин на столик. — Но я не могла иначе вас разбудить.
— Что… — Он сел, прижал ладони к гудящей голове. — Сколько времени?
— Шестой час. — Барышня Бобынина ежилась, кутаясь в кружевной пеньюар. — И если бы не обстоятельства… Иван, катастрофа! Я ранена! Фимочка похищена!
Зорин посмотрел на свою подушку, стер с лица остатки порошка.
— Ужасные люди! — продолжала Натали. — Они ворвались в спальню, в спальню честной девушки! Я лишилась чувств, пришла в себя буквально несколько минут назад. В покоях Фимочки разгром… Я боялась звать на помощь. У вас тоже…
Зорин посмотрел на перевернутый стул, на темный квадрат пола, где раньше лежал ковер.
— Иван! — Натали распахнула пеньюар и бросилась в его объятия. — Мне страшно, Иван!
Иван Иванович барышню отодвинул, пеньюар запахнул, похлопал ее по костлявому плечику:
— Ну, ну, полноте, дражайшая Наталья Наумовна. — Голова начинала работать, будто разгоняясь. — Вы ранены?
— В самое сердце!
От демонстрации сердца Зорин отвернулся, покачиваясь подошел к столику, выпил из умывального кувшина остатки воды.
— Вынужден откланяться, госпожа Бобынина. Вы, случайно, не осведомлены, кем именно похищена ваша кузина и куда ее…
— Осведомлена? — взвизгнула Натали. — Что значит, осведомлена? Тут семи пядей во лбу быть не надо, чтоб понять, что недалекую Фимочку похитил предмет ее легкомысленного флирта! Я говорила ей, говорила опасаться! Князь Кошкин! Это скандал! Разрушена не только ее репутация, пострадала и моя.
Иван Иванович девицу Бобынину не слушал. Он уже шагал вниз по лестнице, но Наталья Наумовна не отставала, бежала следом. Как была, в ночном наряде и пантолетах с помпончиками.
— Я разыщу Серафиму Карповну, — пообещал Зорин у нижней ступеньки. — Вернитесь в апартаменты и ждите вестей.
— Нет, я пойду с вами! Подождите минуточку, я оденусь!
Ждать он не стал, настойчивая барышня Бобынина, успевшая облачиться в кокетливую амазонку, нагнала его у конюшни.
— Боюсь, что неуверенно держусь в седле, — начала она, едва отдышавшись, — но…
Продолжение унес ветер. Зорин пришпорил лошадь и галопом понесся к вилле «Морская роза», если перевести ее название с сарматского диалекта, к резиденции сиятельного князя Кошкина.