Глава 28

Глава 28 О богах и не только

А всё его великолепное мужастое тело заканчивалось ступнёй в дорогом кожаном ботинке.

О некоторых сюрпризах анатомии

— Зверь большой, — Кирий задрал голову, разглядывая отметины. — Ишь, коготь какой… такого бы.

Он и руку вытянул, потрогал глубокие раны в коре. Да так и замер, задумавшись.

— Не думай даже, — произнёс Ликий предупреждающим тоном. — Мы тут не охотимся.

— Мы тут ничего не делаем, — буркнул Кирий и взгляд его метнулся за спину. — Прости, мастер.

Сказано было натужно, с недовольством, которое давало понять, что сама эта просьба о прощении — лишь дань обычаю. И признание его, Ликия, права распоряжаться.

Но правда не в словах, правда в том, как смотрит Кирий, как держится. А держится нехорошо. И смотрит, так, будто выбирая, как половчей ударить И не понятно, с чего вдруг и когда всё переменилось?

Кирий — не новичок. И тайными тропами ему случалось хаживать, и войну последнюю он застал, пусть и краешком. Да и потом, после войны, когда на благословенных землях воцарились голод с разрухой, с клинком и плетью поднялся, помогал порядок наводить. Тогда-то судьба их и свела.

Прямого взгляда Кирий не выдержал.

Отвернулся, голову в плечи втянул и попятился, бочком, осторожно.

— Будет время для охоты, — произнёс Ликий примиряюще.

С той поры они вместе и держались.

Ликий позвал Кирия, от которого брезгливо отворачивались прочие, мол, худороден и беден, под свою руку. Он подарил ему меч, пусть и старый, и коня. Да, не самого лучшего, но лучших не осталось. Ликий принял клятву и сам пообещал, что позаботится.

И заботился.

Может, не всегда так, как хотел бы, но как уж получалось.

Теперь у Кирия собственный табун.

И три жены, одна другой краше. И звенят в шатрах детские голоса. И те, кто некогда презрительно кривил губы, сами приходят к Кирию, кланяются мягкой рухлядью, мёдом да серебром, просят принять сыновей в учение. Знатный он охотник. Славный.

Эта слава и не позволяла усидеть на месте, даже когда сам Ликий занялся делами мирными.

Кирий частенько выбирался на жту сторону. Пусть и не с Ликием, но по дозволению его, проводником да старшим над караванщиками. И возвращался, как слышал Ликий, с богатой добычей.

Потому и позвал его Ликий.

Сомневался, конечно. Долго сомневался, потому что разные слухи доходили, но всё позвал. По старой памяти. А ещё потому, что понимал — за годы и люди меняются, и мир, и надобен кто-то, кто ведает новые тропы, новые порядки.

А теперь сомнения ожили.

Не выходит ли так, что просчитался Ликий, что памяти этой, на которую он понадеялся, и не осталось уже? И клятва верности, принесённая однажды, пусть и смиряла гнев Кирия, но явно утрачивала свою силу.

Вот и теперь растянул Кирий губы в улыбке:

— Будет. Конечно, будет, Ликий-ата, — вежливое обращение прозвучало отчего-то издевательски. Кирий дёрнул лысою башкой, на которой скалил зубы выбитый синей краской медведь. Когтистые лапы его украшали впалые щёки, а в глаза медведя Кирий вживил камни. И теперь они поблескивали алыми искрами, будто ещё одни глаза.

Откуда Кирий взял эти камни? Даром он обладал, но с камнями сил прибавилось. И мыслей. Все они были видны и понятны Ликию, потому как видел он эти мысли, что в глазах Кирия, что в медвежьих, каменных. Простые на самом-то деле. О том, что пора Ликию отойти в сторону, уступить место тому, кто достоин.

О том, что постарел Ликий, на подушках почивая.

Размяк.

Обабился средь своих жен да дочерей, которых при себе держит…

Кирий ведь подходил с разговорами о том, что опытные люди всегда нужны. Что цены на рабов лишь растут, а храмы и вовсе щедры, как никогда. И что, если Ликий пожелает, многие сочтут за честь встать под его руку. Охотники не бывают бедными.

Но и не живут долго.

Так ему ответил Ликий. И это было сочтено трусостью?

А ведь кое в чём старый друг прав.

Ликий и вправду постарел. Расслабился. Позволил мирному бытию себя убаюкать. А потому и не заметил там, дома, ни взгляда искоса, ни иных опасных примет.

— Недолго уже осталось. Почти всю карту отработали, — Ликий задрал голову. Зверь, оставивший отметины, был велик. Всяко больше человека, вон, высоко дотянулся. И шерсть имел мягкую, белую. А стало быть, точно не рысь.

Хотя котом пахнет, да не так, как должно бы.

Тоже странно. Кору драл, а метку не поставил…

И все эти странности заставляют думать, что пришла пора покинуть место. И речь не только о яме под вывернутым пнём. Хотя яма отличнейшая…

Но чутьё подсказывало — надо уходить. И не только от ямы, а в принципе. Складывать карты, прятать артефакт, брать мальчишку…

Сперва свинья.

Потом этот вот зверь.

А дальше что?

Нехорошо. Неладно.

— Остался последний участок, — Ликий разостлал карту на траве, заставив Кирия попятиться. — Вот… близ озера.

Которое было не похоже на обычные озёра хотя бы тем, что вода его имела тяжёлый тёмный оттенок, да и на вкус отличалась. А ещё оно было мёртвым.

Ни серых цапель, застывших в камышах, способных сродниться с этими самыми камышами.

Ни рокочущих жаб, что привлекли бы цапель.

Ни уток.

Ни даже стрекоз. Нет, так не должно бы быть… пожалуй, именно потому Ликий и откладывал поход к этому месту, предпочитая досконально изучить все прочие возможные.

Да и берега у озера голые.

Лес держится в стороне, и редкий, прозрачный. В таком не скроешься. А камыши, пусть и выглядят густыми, но убежище ненадёжное.

— Ночью пойдём, — сказал он Кирию, который повернулся спиной, демонстративно разглядывая звериные отметины. И пальцем трогал.

И цокал.

И будто не слышал.

— Хорошо, — бросил Кирий. — К темноте вернусь.

Обернулся и, смерив Ликия насмешливым взглядом, добавил:

— Если Ликий-ата не против. Силки на зайца проверю.

И оскалился.

Ещё один камень блеснул во рту. И зубы Кирий подточил, покрыл чёрным лаком. Улыбка вышла жуткой, и Ликию стоило немалых трудов сдержаться.

— А то ведь мяса охота… свежего, — произнёс он нараспев, переводя взгляд на Орика. — В стародавние времена, мой отец сказывал, разведчики порой брали с собой новичков… молодых, глупых… пухлых. На случай, если вдруг мясо понадобится. Человеческое, оно, если подумать, даже слаще звериного.

Орик вздрогнул.

Да и у Ликия по спине холодок прошёл.

— Иди, — сухо приказал он. — И не дури. Ясно?

— Конечно, Ликий-ата, — Кирий и поклонился, правда, скорее обозначив поклон, чем и вправду согнув спину. — Ваша мудрость и прозорливость спасёт нас от греха… и опасности… раньше, правда, Ликий-ата от опасностей не бегал…

И прежде чем Ликий ответил, он шагнул под сень дерева. А после исчез.

И только по земле побежала дорожка силы, стирая след.

Вот ведь…

— Не стоит слушать дурака, — Ликий повернулся к Орику. — Иди. Отдыхай.

— Он… он не дурак. Он встал на путь Айлура Кровавого.

— Уверен?

Мальчишка кивнул.

— Он приходил к храму. Приводил людей. Говорил со жрецами. И его приглашали на… празднество. Большое. Я не знаю, что там происходит. Проклятым не дозволено заглядывать в обитель богов.

Ничего хорошего там точно не происходит.

Много детей у матери-Танари, но нет никого, кто сравнился бы в силе и ярости с Четырехруким Айлуром.

Ликию случалось приносить ему дары.

Все приносят. Платой за жизнь, воинскую удачу и силу, которую он может даровать любому, в чьем сердце хватит места принять её.

Ликий думал. Тогда он был моложе. Злее. И явился в храм, чтобы заглянуть в глаза богу. Он поклонился Айлуру дюжиной чёрных овец и жеребцом. Тоже чёрным, как смола. Красивым. И сам, своей рукой, взрезал ему горло, выпустив гордый дух. И смотрел, как течёт кровь к ногам Айлура, и как вспыхивают, получив силу, камни. Тогда показалось, что ещё мгновенье и оживёт он, протянет к Ликию все четыре руки свои…

Тогда-то и осознал Ликий, что не его это путь.

Не его выбор.

— В книгах пишут, что раньше Айлуру приносили в жертву быков чёрной масти. И чёрных овец. Или жеребцов. И ещё оружие, добытое у врагов.

Плохо.

Очень плохо.

В тот раз он просто ушёл из храма, а после, если и возвращался, то кланялся Науду-Охотнику. Однако случалось Ликию встречать тех, кто выбрал путь Кровавого. Страшные люди. И не безумцы вовсе, пусть даже даровал он своим последователям боевое безумие, а с ним силу и неуязвимость, но… тем и опасны, что разум в бою страшнее безумия.

А уж когда речь идёт о разуме холодном, желающем лишь убивать, то… нет, хватило Ликию ума и силы отступить тогда. Хватит сноровки и сейчас справится.

— А ещё он служит моему наставнику. Он назвал ему ваше имя, Ликий-ата. И сказал, что если кто сумеет справиться, то вы… но… — Орик вытянул шею. — Я боюсь, что мы тут уже давно. И его фляги опустели. А когда дети Айлура не получают кровавое питьё, их разум туманится. Они ищут то, чем заменить это питьё.

— И чем?

— Кровью. Сперва звериной. Раньше… они и пили кровь звериную, и ели сырое мясо. Но потом… — Орик замялся.

— Говори уже.

— Я… не знаю. Я не видел сам. И потому не могу судить о верности прочитанного, как и о чужих словах… и может быть, что я опорочу имя…

— Орик.

— Да?

— Говори уже. Я не жрец. Я сперва думаю, потом уже принимаю решение.

Только думает Ликий, выходит, о старом.

— Я читал, что когда-то давно, ещё во времена, когда народ благословенной Танери пришёл на земли эти, и когда кипели войны, и многие маги выступали против силы богини… тогда дети Айлура пили кровь этих магов. И становились сильны, как никогда, неуязвимы и быстры. Правда, на краткий срок, но и этого хватало, чтобы прославить имена…

Чтоб… не хватало. Нет, сила и неуязвимость — это хорошо. Особенно, когда сильный и неуязвимый боец на твоей стороне, да и подчиняется.

А когда нет?

— Однако тот автор…

— Из запрещённых?

— Не совсем… Анналы Дахая Премудрого изучают все ученики Храма. И я когда-то наизусть знал. Почти наизусть, — поправился Орик, поскольку был честным мальчишкой. — Однако потом, уже в Архивах, я прочёл иные… они были более… более широкими. Большими.

— Полными?

— Да, мастер-ата. И там писали не просто, что снизошло благословение… оказывается, Дахай Премудрый был не Великим Жрецом, а советником Солнцеподобного Этея Завоевателя. И что тогда не было храмов, а жрецами становились те, кто принимал на себя силу. И они не прятались в храмах, но шли с войском.

Орик протянул руку к шрамам на дереве.

— И многие гибли в бою. Но жертва их не была напрасна. Новые земли спелым плодом упали под копыта Этея-Хана. И покороились ему люди, и отворили врата города из камня. И милостью своей Этей велел не рушить их и не разорять. А потом сам Дахай, посетив многие из городов, счёл их уклад верным. Он распорядился забрать большие храмы, чтобы отдать их Танери и детям её. А заодно приказал учредить при храмах этих дома, где могли бы найти приют дети, в которых проснулась сила богов. Чтобы учились они владеть своей силой, тем самым возвеличивая род Танери Солнцеликой. И что у каждого из благословенных была своя школа, под рукой бога, одарившего его…

А храмовники, поставленные следить за школами, забрали их. И жрецы перестали выходить на поле боя, укрывшись в каменных безопасных стенах.

— Он повелел писать книги. Учебники. И иные, сохраняющие знания. Собрал свод законов, единый для всех земель. И приказал переписать его, так, чтобы ни один свиток не отличен был от другого. Он разослал эти свитки по храмам, с тем, чтобы они переписывали вновь и отдавали людям, поставленным блюсти порядок. Он построил первую библиотеку в Этеяре, во дворце, где ныне сидит Великий Хан. Он создал и закон для владеющих силой, ибо великая сила не должна быть вне закона…

Орик замолчал, глянул искоса, будто всё ещё сомневаясь.

— Говори уже, проклятый, — разрешил Ликий с усмешкой.

— Я читал… мой наставник… того, кого я называю наставником, сохранил свиток. И я переписывал его десять раз, чтобы, если вдруг случится беда, хоть что-то да уцелело. И там… там говорится, что никогда сила божественная не должна изменять созданий разумных…

То есть, плодить Химер?

Если так, то понятно, отчего учение Премудрого слегка… сократили.

— Больше этого вслух не произноси, — попросил Ликий. И Орик кивнул.

Разумные.

Разумные — это химеры.

Точнее химеры были всегда. Ещё дед Ликия владел боевым жеребцом с каменной шкурой, которого потом отцу передал… но ныне речь о других.

О тех, которые выглядят как люди.

Которые и есть люди.

Были людьми.

Когда они появились? С чего всё началось? С Неуязвимых, которые молчаливыми тенями встали за спиной жрицы Танери даром её могучему супругу. И карающим мечом, что обрушился на шеи недовольных?

Свирепые.

Не знающие ни жалости, ни сомнений. Подчинённые единственно воле Великого хана… или Великой ханши? Но о том тоже не говорили вслух, потому как те, кто говорил, быстро расстались, что с чрезмерно длинными языками, что с жизнью. О том и думать не рекомендовалось, ибо иные мысли громко звучали в тишине.

Неуязвимых не подкупить.

Не смутить ни посулами, ни угрозами.

И многие захотели, если не таких же, ибо жрицы Танери бережно хранили секреты, то всяко подобных…

Орик опустил голову, покорный и тихий.

— Порой, даже когда на языке твоём живут слова правды, не стоит выпускать их изо рта, — произнёс Ликий куда мягче. — И я верю тебе. Ты не стал бы врать. Тебе и не зачем. Но… я хотел бы спросить…

Мысль, что пришла ему в голову, была… не сказать, чтобы неожиданной. Нет, напротив. Ликий даже осознавал, что пришла она ему далеко не сейчас. Мелькала. Всплывала, но он, понимая, чем всё обернётся, гнал её прочь.

Потому что…

Правильно? Да.

Но разумно ли?

Хан разгневается. Пусть он сам поручил сына заботам Ликия, но заботы — это одно, а клятва — совсем иное. Храмовники тоже будут недовольны. У них явно имеются собственные планы. И чем обернётся этакое двойное недовольство для Ликия? Ничем хорошим, это точно. Но и отвернуться, сделав вид, что ничего он не разумеет, Ликий не способен.

— Не желаешь ли ты стать моим учеником? — спросил он.

И по тому, как изменилось выражение глаз Орика, понял, что теперь не отступит.

— Но…

— Погоди, — Ликий поднял руку, и Орик послушно замолчал. — Ты был передан храму, но храм не позволил тебе стать жрецом. Твой нынешний наставник не учил тебя, тем самым он нарушил слово перед твоим отцом и Богами.

Только жрецы давно уже не оглядываются на богов.

— И это даёт тебе право покинуть учителя. Твой же отец поручил тебя моим заботам. Он сам сказал, что желает, чтобы ты перенял мою науку. Понимаешь?

Робкий кивок.

— И я вижу, что ты старателен, а ещё вынослив и умён. И мне это по нраву.

Хотя книги Орик читал явно не те, которые должно.

Ликий сцепил руки за спиной.

— Именно потому я и готов взять тебя в ученики не по договору, но по старому обычаю. Ввести в свой шатёр, разделить огонь и хлеб, и мясо. Учить. Защищать, сколь будет это в моих силах. Беречь и помогать.

— Старая… клятва? Да?

— Старая, — согласился Ликий. — И скрепляется она кровью.

Но и разорвать такую невозможно, потому как намертво она сплетает силы ученика и учителя. Может, потому и заменили её более простой?

Без крови?

Без силы?

И сохранив право родителей самим распоряжаться своими детьми.

— Отец будет недоволен. И… не только отец, — Орик сказал это очень тихо и почти безнадёжно.

— Переживу как-нибудь.

Мальчишка славный. А у его отца и другие сыновья имеются, тогда как самого Ликия боги наследником не одарили. Тут же… вдруг кто из дочерей и глянется. Или он им.

Совсем славно получится.

А если и нет, то не беда.

— Но если ты боишься, то…

— Нет, — Орик поднял голову. — Простите, Ликий-ата. Я не боюсь за себя. Я… я знаю, что если вернусь в храм, живым оттуда не уйду. Никто не говорит прямо, но те, кто давно обитает в каменных стенах, умеют слушать и камни.

Он выдохнул. Снова вдохнул и продолжил:

— Я не хочу навлечь гнев храма на ваш дом. Но я готов присягнуть вам и кровью и силой…

— Не спеши, — осадил его Ликий. — Клятва даст мне власть над тобой. Куда большую, чем обладали жрецы. Я смогу не только поколотить тебя, если сочту нужным, но и искалечить, и убить. И до того дня, как я не сочту тебя свободным от клятвы, ты будешь служить мне и делать всё, что я скажу. Спать, там где укажу. Есть то, что дам, даже если это помои для собак…

Орик не отвёл взгляд.

А всё-таки есть в нём сила. Не та, богами дарованная, а обыкновенная, что живёт в душе каждого человека. Только у одних её, что железа в болотной руде, из такой доброго клинка не выковать. А у дрих прорастает она чистой звонкой сталью. И Орик не сломался, не поддался… нет, хороший мальчишка. Толковый. И зря Ликий пенял на богов. Пути их неисповедимы.

Хотел сына?

Вот он.

Если достанет силы и смелости взять.

— Я… буду рад быть подле вас, Ликий-ака. И клянусь, что сделаю всё, чтобы вы не пожалели…

— Вот и славно, — Ликий вытащил нож, полоснув себя по руке чуть выше запястья. И пояснил. — Ладонь живая и подвижная, на ней раны хуже затягиваются. Да и боль будет беспокоить.

— А разве умение терпеть боль — это не то, что нужно воину?

— Умение — нужно, а глупость — нет. Боль отвлекает. Так зачем растрачивать внимание на мелочи?

Кровь текла по запястью и смешивалась с другой.

— Я, Ликий из рода Катериев, свободный пред богами и людьми, владеющий табунами, имеющий жён и детей, а потому…

Слова древней клятвы сами всплывали в голове.

И почему-то не удивило, что мальчишка отвечал так, будто сам готовился к подобному. Боги… боги знают, чьи пути и жизни связать.