Глава 24 Где имеет место забота о будущем подрастающего поколения

Пункция сердца показала, что в нем находится постороннее вещество, Дэниел не поверил анализу, сделал второй и третий, но они подтвердили первый и Нельсон сказал с упоением сенсацией:

— У тебя в сердце солнечная плазма.

Когда твое сердце — пламенный мотор

— Даглас! — матушка вскочила и устремилась навстречу с небывалой прежде поспешностью. — Даглас! Мальчик мой! А мне сказали, что ты в отъезде!

— Я приехал, — произнес Даглас и заставил себя стоять смирно. Матушка обняла, чего никогда-то с ней прежде не случалось, и сухие губы её мазнули по щеке.

— Это… это чудесно! Это просто замечательно!

А она какая-то… не такая, что ли?

Нет, это безусловно его матушка. Но… и не она? Или просто Даглас никогда не видел её вне поместья? И почему он смотрит не в глаза, а на платье?

Красивое платье.

Несколько вычурное, но это ведь мелочи. И сшито, пусть не идеально, но весьма неплохо, а с учетом, что шилось в их городке, то и вовсе великолепно. А главное, из того самого муслина, который он отправлял для девочек. Сшито по фигуре, а фигура у матушки девичья. Кружевом отделано. Прическа по последней столичной моде, открывающая и шею, и уши. В ушах серьги поблескивают яркими камушками, а на шее платочек завязан ажурный.

На руках короткие перчатки белого шелка.

А девочки вот…

И вспомнилось другое платье. То, от которого даже свинья в обморок упала.

— Что такое, дорогой? — она уловила.

— Платье… красивое. Тебе очень идёт, — выдавил Даглас. — Что-то случилось?

— Случилось! — матушка прижала руку к груди. — Ужасное, ужасное случилось…

И кожа у неё белая, гладкая, не тронутая солнцем. И кто другой решил бы, что оно от природы. Но Даглас довольно времени провёл во дворце, чтобы не верить в этакую сохранность естественной красоты. Да, может, матушка и не посещала столичных мастеров красоты, но чем-то этаким да пользовалась.

А что-то этакое всегда стоило денег.

— Девочки! Они… это просто ужас! Они сбежали из дому! И… мое сердце разрывается от переживаний!

— С ними всё в полном порядке, — Даглас осмотрелся. Ну да, одна матушка бы не рискнула. Алвис. Сидит в кресле, развалился, ногу за ногу закинул и с кем-то там беседует. И не похоже, чтобы предстоящий суд его пугал. Напротив, братец, кажется, как обычно слегка пьян и оттого бодр духом.

— Они у тебя! — выдохнула матушка.

— Да.

— Где⁈

— Не здесь.

— Даглас!

— Матушка, вы ведь чай пили?

— Обедали, — сказала матушка, скорбно поджав губы. — Пытались. У меня кусок в горло не лез! Стоило подумать о том, как там девочки…

Неплохо были, когда Даглас уходил.

Тэра Анхен обещала присмотреть, да и Мели с тэрой Киарой, похоже, нашли общий язык. Что просто-таки замечательно.

— А я не обедал, — Даглас подошел к столу. — Здравствуй, братец.

— О! Я ж говорил, появится! — Алвис неспешно поднялся. — А нам врали, что тебя тут нет! Скрывался?

И хохотнул.

Подмигнул этак, со значением.

— Знакомься, братец, это тэр Требони, — он указал на собеседника, человека в черном скучном костюме. И выражение лица его, что характерно, тоже было на диво скучным. — Поверенный. И адвокат тэра Гриди, жениха Мели. Представляет его интересы. Я так сразу и подумал, что эта дурочка к тебе побежит…

— Аккуратней в выражениях, — Даглас подвинул стол.

А судя по тому, что он видел, кусок в горло матушке, может, и не лез, но совали его весьма и весьма старательно.

Фарфоровая супница.

Жаркое на блюде. И перепела, уложенные горкой. Остатки рыбины, весьма немаленькой. Молодой зеленый горошек…

— Неплохо живёте, — сказал он и взмахом руки подозвал официанта. — Будьте добры, мне… мяса.

Зверь внутри заурчал.

— И побольше. Счёт отдельный, — Даглас уточнил это на всякий случай.

Рот матушки округлился, но нет, ничего не сказала.

— Выпить?

— Воды. Я на службе.

— Ага… по тебе сразу и видно, где ты служишь! — хохотнул Алвис. — А мне вина принесите! Того, красненького… сладкая дурь, но как сейчас — самое оно.

— Нет. Никто больше пить не будет. Пока мы говорим. Потом — пожалуйста, хоть до поросячьего визга…

— Даглас! — возмутилась матушка. — Что ты такое говоришь⁈ И как говоришь? Твой тон совершенно непозволителен! Но я понимаю, это Мели тебя настроила… она всегда была такой фантазёркой!

— И что именно она нафантазировала? — держаться было сложно.

Но если устроить скандал сейчас, Алвис начнет орать, матушка — умирать. А в итоге Даглас ничего толком и не узнает.

— Всё! — матушка коснулась аккуратного завитка над ухом. — Эта негодная девчонка задалась целью испортить мне жизнь. И ладно, если бы только мне! Но и себе… Даглас, как ещё можно расценивать этот безумный побег?

Она застыла, заломив руки, в позе одновременно нервической и печальной. Правда, при этом проводила взглядом официанта, который быстро и деловито водрузил перед Дагласом огромное блюдо с запеченными ребрами.

Аромат от них исходил такой, что в животе раздалось совершенно неприличное урчание.

— А нам почему такого не подали? — Алвис потянулся к блюду и, получив по руке, вскинулся. — Да ты…

Взгляд Дагласа заставил братца заткнуться.

Алвис сел на место, дотянулся до бутылки, в которой что-то да оставалось, и замолчал, всем видом показывая обиду. Так и сидел с бутылкой, ждал. И все вокруг молчали и ждали, когда Даглас поест. А он в кои-то веки не ощущал себя виноватым за то, что хочет есть.

И да, мясо было отличным.

Жаль, что маловато.

— А теперь я хочу получить объяснения, — Даглас вытер пальцы салфеткой и сам удивился тому, до чего ровно звучит его голос. — Во-первых, что это за ерунда, с помолвкой?

— Это не ерунда, — матушка опустилась на стул. — Это решение твоего отца.

— Мама, он давно ничего не решает. И никогда не решал.

— Даглас, как ты можешь так говорить!

— Кстати, где он?

— Дома остался. У него сердце больное! А эта безобразная выходка ударила по нему! Он слег! И может вовсе, — матушка всхлипнула, а белоснежный кружевной платок коснулся уголка глаза. Где-то в глубине души шевельнулось чувство вины. — Может нас оставить… навсегда.

Прозвучало жалобно.

Нельзя ее к Мели подпускать. Права мелкая. А главное, почему Даглас сейчас видит то, чего не замечал годами?

— И совершенно не понятно, с чего вдруг этот побег… глупый, нелепый! Тэр Джорах Гриди — достойный человек, который готов помочь нам…

— Чем? Новыми долгами? Что там за история с обивкой? С ремонтом? Мне казалось, что вопрос ремонта закрыт.

— Когда ты так говоришь, у меня начинается мигрень! Даглас, ты…

— Хватит, — вышло довольно резко. — У меня от вас давно мигрень, но ничего, как-то жив пока.

— А это, братец, грубо! — влез Алвис.

— Как уж есть. Итак, вы снова влезли в долги. И должны этому старому уроду…

— Прошу подбирать выражения, — поверенный поджал губы. — Мой клиент — достойный гражданин, который…

— Решил купить себе очередную жену. Которую? Третью? Четвертую?

— Это не имеет отношения…

— Имеет. Свадьбы не будет.

— Даглас…

— Братец, не тебе решать, — Алвис потянулся за бутылкой. — Договор подписан…

— И недействителен. Мели нет шестнадцати.

— Поэтому ее судьбу решают родители, а их воля однозначна. И договор был заверен в храме, так что…

— Которому ты, матушка, пообещала Фреду.

— На воспитание. В храме отличная школа, а ее дар требует развития. Условий. И характер… у нее отвратительный характер! — матушка прижала пальцы к вискам. — Дорогой, пойми, это единственный вариант… у девочек нет приданого.

— Помнится, я отсылал деньги в том числе для того, чтобы приданое было.

— Отсылал ты не так много… — Алвис наполнил бокал. — Там и на жизнь-то едва хватало…

— Хватало бы нормально, если бы ты не пил и не играл. Сколько ты просадил?

Братец засопел.

— Это долг чести…

— Нет у тебя чести, если ты выплачиваешь эти долги, продавая родных.

— Боже, боже… — голос матушки зазвенел натянутой струной. — Довольно! Даглас, пойми… никто не желает девочкам зла! Наоборот… мы пытаемся устроить жизнь. Что их ждет? Они обе не слишком хороши собой, это правда. К сожалению, пошли в твоего деда. Мели вечно пребывает в унынии, а Фреда — упряма и своенравна.

— Мели пребывает в унынии, потому что в родном доме ее держат… за кого? За няньку? За прислугу?

— Мы в сложном положении, и родные должны помогать…

— Отправлять девчонок в город работать?

— Они сами захотели!

И ведь на каждую его претензию у матушки найдется ответ. Бесполезно. Неужели она не понимает, что… или понимает? Именно в этом дело⁈ Всё она прекрасно понимает. Просто ей плевать. Или даже страшнее. Она убедит себя, что права.

Во всем.

И что так будет лучше.

— Допустим. Но почему они добирались до города пешком? И обратно? Алвис, ты ведь должен был их забирать?

— Я и забирал, — братец икнул. — Пару раз не вышло, так устроили… Ничего страшного. Там недалеко, прогулялись. Между прочим, прогулки на свежем воздухе даже полезны…

Когда они такими стали?

Родные же люди. Взять хотя бы Алвиса. Да, он был леноват и любил приврать, но… Он помогал Дагласу ловить лягушек. А потом прятать их в горшке под кроватью. И вместе, ночью, крались на кухню, чтобы выпустить их и напугать старую кухарку. Та, правда, не пугалась, но ругала их громко. Тогда это казалось дико смешным.

И потом уже, позже, они вместе водили обряженную в кружево Мели по двору. А теперь?

Когда?

И, главное, как? Откуда взялся этот вот незнакомец, который сидит, закинув ногу за ногу, и потягивает вино. И на самого Дагласа смотрит снисходительно.

— Мой доверитель готов полностью обеспечить свою супругу… — заговорил было поверенный.

— Помолчите…

— И прошу учесть, что он идет навстречу, списывая все долговые обязательства, включая те, что возникли по судебной претензии, но исключительно как родственникам. В случае расторжения помолвки… — тэр Требони сделал выразительную паузу. — Долг будет взыскан.

— Дорогой, — матушка протянула руку к Дагласу. — Да, мы оказались в сложной ситуации, но… мы семья… и должны держаться вместе!

Почему от этих слов так тошно?

Может, потому что Даглас увидел и другую семью? Как там сказала тэра Киара? Почему работает только он, а…

— Если Мели откажется, то… то мы лишимся дома! — всхлип. И снова платок в руке. — Сердце твоего отца не выдержит позора. Я… я окажусь на улице! Твой брат окажется на улице! И его жена. Дети… твои маленькие племянницы… они вынуждены будут просить милостыню. Алви и вовсе может попасть на каторгу…

— Очень ему сочувствую, — получилось холодно. — А скажи, почему вы об этом раньше не думали? Зачем ты затеяла этот ремонт, зная, что на него нет денег?

— Потому что я устала жить в развалинах! — матушка вскинулась. И слезы как-то вдруг высохли. — Всю жизнь! Всю свою жизнь я посвятила вам! И теперь на старости лет… неужели я не могу позволить себе хотя бы немного уюта?

Так и есть. Бесполезно. И Даглас повернулся к брату.

— А ты? Зачем ты играешь, когда в карманах пусто? Зачем раздаешь обязательства, выполнить которые не в состоянии? Я даже не пытаюсь понять, как тебя вообще угораздило попасть под суд…

— Да просто… вышло так. Я не хотел, — Алвис попытался изобразить раскаяние и даже голову опустил. — Я виноват. Я понимаю. Но это же еще не повод… если он захочет, я пойду на каторгу. А ты же не допустишь, чтобы твой брат оказался на каторге?

— Допущу, — Даглас поднялся. — Возможно, она пойдет тебе на пользу.

— Дагги, что ты такое…

— Хватит, мама. Правду я говорю. Вы все живете, совершенно не думая о том, что будет завтра. Вы привыкли, что ваши проблемы кто-то решит. Я вот… или Мели, или Фреда… и плевать вам, какой ценой. Главное, ваши желания здесь и сейчас.

И снова слова потрачены впустую.

— Это они тебя настроили! Против родной матери… — плаксивый голос матушки был слышен, кажется, всем, кто собрался в гостинице. — Неблагодарные…

— Так вот. Отныне ваши долги — это ваши долги. Вы все взрослые. Пора жить по-взрослому.

Матушка ахнула.

— И отвечать за свои поступки.

— Дагги…

— Хватит меня так называть, — Даглас тряхнул головой. — О сестрах я сам позабочусь.

— Юридически вы не имеете права, — начал было поверенный. — Девушки несовершеннолетние и находятся под опекой рода…

— И храма, — женщина, сидевшая чуть в стороне, поднялась. — Прошу прощения, я до последнего не хотела вмешиваться. Всё-таки дела семейные. Однако вижу, что разговор ушел немного не туда…

Темное платье простого кроя, вот только ткань непростая. Даглас примерялся к такой, но отступил, потому что даже с той скидкой, которую ему предлагали, цена выходила… неприличной попросту. А он ведь даже не на платье тот отрез смотрел, а…

Белое кружево воротника.

Аккуратные пуговицы, вот только каждая украшена аметистом. А еще запах. Человеком Даглас вряд ли уловил бы этот тонкий аромат драгоценного сандалового масла. Но человеком он в полной мере не был.

— Конечно, — выдохнула матушка, как почудилось, с преизрядным облегчением. — Может, у вас получится объяснить этому упрямцу… он с детства такой. Если что-то вобьет в голову, то никого не слушает. А у меня, между прочим, мигрень…

Крест терялся на черноте корсажа. Маленький. Аккуратный. Как сама женщина. И руку протянула для поцелуя. И раньше Даглас бы поклонился, поцеловал, а тут вдруг… взял за пальцы, наклонился.

— Сандал, — сказал он довольно громко. — Розовое масло. И еще, кажется, шаударский воск для мягкости кожи. А мне казалось, что в монастыре проповедуют смирение и отказ от мирских удовольствий.

— Дагги!

Кто бы сомневался, что его просьбу не называть так, не услышат.

Его вообще, если подумать, слушали редко. Слышали и еще реже. Да и то больше делали вид, чем и вправду слышали.

— Вот видите, как мало вы знаете о монастырях, — она улыбнулась той мягкой, понимающей улыбкой, которая заставила устыдиться выпада. В самом деле, что это он… — Тело человека — его личный храм, а потому любой мало-мальски разумный человек будет заботиться об этом храме. И да, я понимаю ваши сомнения, но хочу заверить, что Храм не желает зла вашим сестрам.

— А чего желает?

Руку Даглас отпустил.

А ведь его предупреждали. Персиваль, зараза этакая, как в воду глядел. И до чего же не хватает… пусть и бесит Персиваль несказанно, но он бы сообразил, что ответить этой…

— Матушка-настоятельница Севилла, — матушка оказалась рядом и посмотрела на женщину с восторгом. — Оказала честь сопроводить меня в этом тяжелом путешествии. И я бы не справилась одна…

Уж не из-за появления ли матушки-настоятельницы Уильям Фицджеральд Скотт и предложил помощь?

— Присядем? — предложила матушка Севилла.

Хотя какая она матушка…

— А вы не в форме, — ляпнул Даглас.

— Мы же не армия все-таки. Многое, конечно, зависит от монастыря, есть те, устав которых предписывает постоянное ношение рясы. Но мы не считаем, что одежда как-либо сказывается на внутренней вере. А путешествовать всяко проще так.

Пальчики тронули крест.

А ведь лицо ровное и гладкое. Кожа белоснежна, глаза блестят. И морщин нет, что тоже не само собой. Все-таки придворная жизнь многому учит. В частности не верить в совершенство естественной красоты, особенно, когда оно слишком совершенно. Над этой кожей и блеском глаз, и идеальной линией брови, аккурат по нынешней моде, работали целители.

И перстень на мизинчике знакомый. Подобный продавали придворные мастера красоты, и стоило колечко… в общем, еще более неприлично, чем несчастный шелк.

— Я рада, что вы столь отзывчивы. Мужчина должен защищать слабых, это его долг… и безусловно, ваш гнев понятен. Ваш брат оступился, как и ваша матушка, но кто не без греха? — голос у тэры Севиллы журчит ручьем, вот только от журчания этого шерсть на загривке встает дыбом. — И Спаситель говорил, что высшая доблесть не в победе над врагом, но в прощении…

— Боюсь, мне еще далеко до Спасителя.

Смеется.

А матушка, ахнув, прижимает руки к груди.

— Я понимаю, что в вашем представлении монастырь — это некое место за высокими стенами, где бедных девушек держат в строгости, морят голодом и заставляют молиться…

— Не так?

— Молитва из-под палки — это просто слова, выброшенные на ветер. И нет… стены, конечно, имеются. Они были построены давно, во времена куда более смутные, когда мир окружающий был неспокоен. И эти стены защищали не только сестер-монахинь, но и всех, кто искал укрытия. Не раз и не два спасали они от набегов танерийцев. Подвалы у нас тоже имеются. Глубокие и темные. По осени они заполняются зерном, которое становится хлебом. И этот хлеб тоже спасение… он защита от голода. А еще у нас есть библиотека, основанная сотни лет тому. И за эти сотни лет ставшая крупнейшей в королевстве. В ней хранится множество уникальных трактатов, которых нет даже в Королевской.

— Почему?

Она моргнула, и тень раздражения промелькнула в темных озерах глаз.

— Простите, я не поняла вашего вопроса. Потому, что храмы издревле были хранителями сокровищницы знаний.

— Это очень хорошо, — кивнул Даглас. — Хранить знания — это важно. И почетно. Но почему бы не поделиться сохраненным? Скажем, с той же Королевской библиотекой. Или с университетской?

И снова эта тень. И раздражение уже явное. Не привыкла она к таким вопросам.

— Дагги, да что ты такое говоришь! Это же храм… храму — храмово!

— Именно, — тэра Севилла улыбнулась матушке. — Храм давно живет по своим законам. В нашем вот девочки учатся.

— Чему?

— Многому. И нет, не только тому, как вести хозяйство, что, конечно, важно… Мы помогаем раскрываться талантам. Не важно, талант ли это к музыке или математике, к строительству, поэзии, рисованию… наши сестры создают удивительные вещи.

— Сестры? Вы их учите и заставляете принимать постриг.

— Нет, что вы… я же говорила, что молитвы из-под палки пусты. Мы просто показываем свой мир. Спокойный. Безопасный. Такой, в котором никто не отдаст дитя престарелому мужчине на потеху…

— П-позвольте…

Под взглядом монахини поверенный заткнулся.

— Где нет места бедности и голоду, зависимости от желаний другого человека. Нет места разврату, похоти, но есть — честному труду. И каждый найдет работу по способностям…

— Главное, чтобы способности были, — сказал Даглас. — И вы хотите забрать моих сестер.

— Я не хочу, — спокойно ответила монахиня. — Я их заберу. Договор о передаче опеки подписан и заверен.

— Подтверждаю, — поверенный кивнул. — Но хочу заметить, что интересы моего…

— Доверителя будут учтены, — тэра Севилла не сочла нужным быть вежливой. — Как и интересы вашей сестры. Замужество старшей девочки будет отложено до достижения ею возраста шестнадцати лет. Храм не нарушает закон.

— А младшей?

— Мы сделаем всё возможное, чтобы обе сестры нашли своё место в жизни…

И усмешка.

Такая ласковая-ласковая, от которой всё внутри переворачивается.

— Дагги, у тебя глаза желтым светятся!

— Это от счастья, — голос сделался низким, рычащим. — Что ж… кто я такой, чтобы противиться воле храма.

— Рада, что вы всё правильно поняли.

Интересно, а вот если не в сапоги? Если в туфли? В туфли, гадить, конечно, неудобно… и за мысли такие должно бы стыдно быть. Но стыдно не было. Скорее уж тянуло задуматься и попробовать.

— Итак, осталось понять, где девочки.

— Там, — Даглас махнул рукой, чувствуя, как кольцо вокруг сердца разжимается. — В поместье Каэр… я вас даже проводить готов. Только…

Сложно улыбаться, когда во рту клыки.

— Боюсь, они не согласятся передать вам девочек.

— Не мне. Храму, — уточнила тэра Севилла.

— Тем более… некроманты храм как-то вот традиционно недолюбливают, что ли…