Глава 37 Где две дороги почти сходятся
С той стороны от нас, на уровне ее талии и доходя до щиколоток, свисал кусок ткани, схожий по внешности с футболкой.
О некоторых странностях моды
Зимник полз, извиваясь всем телом. Тонкие ножки свои он прижал к телу и теперь умудрялся скользить по тропе так быстро, что я едва поспевала. Зато след он держал отлично.
Незадолго до рассвета, когда небо уже начало светлеть, мы вышли на другую тропу, шире и удобнее, и там, в разоренной лежке контрабандистов, я нашла пару черепов и мешки, заботливо прикопанные в стороне. В мешках обнаружилась драгоценная суртанская смола, которой пропах и тайник, и, кажется, камни, наваленные поверх его, а ещё какие-то пузырьки — темное стекло не позволяло разглядеть содержимое. И пару мотков кружева.
Кружево я прихватила.
Из мешка со смолой выбрала несколько кусков побольше — с виду та походила на камни, только бархатистые, темно-оранжевые и с едким запахом. Карл из этой дряни что-то вроде то ли делал, то ли собирался делать. Но помню, стоила смола едва ли не дороже кристаллов.
А ещё неплохо горела.
Остальное я прикопала, запомнив место. Смола — не зимник, глядишь, и долежит до моего сюда возвращения. Там же, в гнезде, из которого я к вящему возмущению зимника выкинула очень ценные для твари черепа, я и устроила привал. Зимник, свернувшись калачиком вокруг гнезда — черепа он подгреб под себя, только время от времени вздыхал. Из ноздрей его поднимались облака снежинок, а воздух, и без того не сильно горячий, остывал ещё сильнее.
В общем, встала я отдохнувшей, но при этом замерзшей так, что зуб на зуб не попадал.
Солнце уже поднималось над горами, неспешно, окрашивая вершины то рассветным багрянцем, то вовсе золотом. И свет его слепил, подгоняя. Или не свет, но нехорошее такое предчувствие, что поторопиться следует.
Тропа спустилась к ущелью, а там уже и на дорогу вывела.
Ну а потом ветер донёс запах дыма.
— Стоять, — я дёрнула зимника, у которого этот запах прочно ассоциировался с людьми, точнее со вкусным, сытным ужином. И пришлось надавить, потому что мозгов у твари всё же было не так и много. — Пришибут ещё. Жалко.
Не для того я его сюда тащила, чтоб теперь танерийцам отдать.
— Тропу ищи. В обход.
Я попыталась мысленно донести, что мне нужно. Ещё бы самой понимать. Но зимник, издав тонкий скрежещущий звук, нырнул вбок. Ага. Вот ещё тропа, точнее намёк на неё. Очень прозрачный намёк, потому как сама тварюга с удивительной лёгкостью протискивала белую тушу свою между валунов, а сквозь щели в камнях и вовсе просачивалась. Я же… я старалась.
Честно.
Тропа поднималась выше, как и предыдущие, проходя по самому краешку отвесной стены. Козы её местные проложили или ещё кто, не знаю, но следующие пару часов я пыхтела, шипела и материлась. Но… оно того стоило. Вот не знаю, как у гор так выходит, что идут они вроде как вверх, если издали посмотреть. А подойдёшь поближе, а лучше вовсе вплотную, то и совсем не вверх, а вбок, будто одна вершина пытается дотянуться до другой и столкнуть её. Вот и нынешняя то ли съехала, то ли выросла так, что часть горы теперь нависала над узкой и длинной долиной.
Или ложбиной?
Или как ещё назвать это?
— А неплохо устроились, — я вытянулась на карнизе, пытаясь разглядеть получше. Долина уходила куда-то вдаль, поднимаясь и приподнимая, словно на каменной ладони, шатры и костры, и людей, что возле костров сгрудились. Обозы пристроились чуть в стороне, вытянулись стеной из телег, сцепившихся друг с другом, чтобы перекрыть подступ к дороге.
Разумно, если так-то.
А вон дальше и лошади. Ну да, куда танерийцы без лошадей… И главное, Скотину чую. Там вот чую… чтоб. И одновременно предчувствие, которое меня сюда тянуло, не исчезает. Напротив, с каждой минутой беспокойство только растёт.
И тянет туда, вниз, к людям.
Кто говорит, что некроманты людей не любят? Любят, но не всяких…
— Так, — я поглядела на солнышко, которое упорно карабкалось ввысь, к полудню. — Нам надо туда…
Зимник вытянулся рядом. Длинное тело его прилипло к камню, расползлось по стене чешуйчатым белым ковром, из которого поднимались тонкие веточки жабр. А на мои слова зимник откликнулся тонким свистом и, развернувшись, прямо там, на вертикальной стене, скользнул вниз. А я? Я так не смогу! Эх, был бы Килли, сделал бы нормальные ступеньки.
А сейчас…
Сейчас нужно что-то придумать… ну или хотя бы для начала не пыхтеть так громко. И спускаться осторожно. Танерийцев здесь много. Ну да, не сотни тысяч, но мне и пары сотен хватит так-то… и судя по обозу, в обороне они толк знают. А стало быть, и заслон магический выставили бы, и часовых… и хрен его поймёшь, что ещё. Так что напрямую не пойдёт, а…
Взгляд скользнул по долине…
Шатры.
И снова шатры.
Словно россыпь крупных жемчужин. Частью старые, облезлые, а другие, наоборот, даже издали сверкают. Вот тот, в центре, похоже, самый главный. В смысле, принадлежит самому главному, потому как и большой, и стяги какие-то торчат, и охрана перед входом имеется, причём с полдюжины воинов в полных доспехах. Точно хан или кто-то вроде. Прочие-то шатры в стороночки ушли, стоят кучками, одни теснее, другие пореже, но явно видно, кто тут с кем дружит. А вот перед главным шатром что-то, кажется, затевалось. Во всяком случае место там расчистили.
И оцепление появилось… ого, если я правильно помню, вот те гиганты в доспехах — боевые големы. Вышли из шатра и встали по обе стороны входа.
А следом, уже не из шатра, а откуда-то сзади, появились типы в длинных облачениях…
И вообще суета началась, однако. Вон, костры разложили. Перед ними усадили людишек, явно не воинов — полуголые, размалеванные чем-то — издали не понять чем — но с барабанами. И судя по тому, что голос их долетает и до нас, стучат они старательно.
Потом что-то мели, меняли.
Сыпали из мешков песок зачем-то, старательно выравнивая. А в центр круга поставили столбов. Принесли и в камень вогнали. Причём сделал это маг и неслабый…
Вот что-то не нравится мне это сооружение. Прям издали чувствую, что не нравится.
Тем временем меж столбами встал мужик, из тех, что в длинном наряде, но этот не в красном, а в черном с красными пятнами. Он огляделся и руки вскинул.
Силу я не ощутила, зато увидела, как на земле, прямо на песке, который проседал вслед за камнем, проступают знаки. Они выплывали из скалы один за другим, складываясь в такой вот смутно знакомый рисунок. Правда, порыв ветра спешно стирал его, и наверняка, происходило это не случайно, но… я узнала.
Прикрыла глаза рукой в слабой попытке защититься от солнечного света, проморгалась и слезу смахнула, потому как солнце тут злое. Снова посмотрела. Мужик ушел, а ветер разровнял песочек, только маловато его оказалось, то тут, то там проглядывали знаки.
Да чтоб вас…
И повернувшись к зимнику, который снова к стене прилепился и глядел на меня выжидательно, мол, идём или как? — я сказала:
— Они там что, демона вызвать планируют? Серьезно?
Твою же ж…
А в следующий миг я выругалась уже от души.
В круг вступила ещё пара големов, облачённых в броню. В руках они держали цепи, а цепи шли к ошейнику, который нацепили на Скотину. И даже издали, что цепи, что ошейник выглядели солидными.
— Допрыгался, чтоб тебя! — сказала я, приподнимаясь.
Цепи накинули на столбы, потянули, заставив Скотину встать аккурат между ними. И по центру свежесотворённой пентаграммы. Он, к слову, и не сопротивлялся. Подошёл, зубами цепь поправил, а потом к столбу прислонился, заставив тот слегка накрениться.
Вот же… з-зараза!
Играет.
А я прям всем организмом чую, что эта игра может боком выйти. И выйдет!
— Что ж, — я поднялась и поглядела на зимника. — План такой…
Взгляд мой метнулся от фургонов к шатрам, от шатров к лошадям… чтоб. Зимника жаль, но Скотина мне дороже. И вообще…
Я наклонилась, заглянула в блеклые глаза и задала провокационный вопрос:
— Кушать хочешь?
— Рад, что ты, Валисий, нашёл время почтить богослужение, — жрец первым поклонился и поднял сложенные лодочкой ладони. В ладонях умещалась крохотная чаша с драгоценной смесью из смолы и алой краски. Валисий аккуратно зачерпнул смесь и провел линию надо лбом.
— Разве мог я отказать?
— Ваш друг…
— Эвилий мне не друг.
— Мне казалось, вы близки.
Валисий пожал плечами и спокойно ответил:
— Мы несколько дней как познакомились. Он славный воин. Но молод. Порывист. И сердит.
— Обижен? — Тах-Акой позволил себе снисходительную улыбку.
— Не без того. Подозрения ранят.
— Значит, он ушел?
— Из моего шатра — да.
— И куда направился?
— Откуда мне знать, многоуважаемый Тах-Акой? — Валисий поднес пальцы к лицу. Запах от смолы исходил сладковатый, терпкий и совершенно незнакомый. — Разве я следил за ним? Он волен идти туда, куда пожелает. Или не так?
— Волен, — жрец коснулся лба Валисия и стеклянный глаз кольнул иглой. — Что ж… и вправду, порой молодость чересчур чувствительна. Но я рад, что ты, Валисий, показываешь пример мудрости и понимания. Ситуация непроста и раскол — это то, что погубит всех…
Боль поселилась в глазнице, будто туда, за стекло, плеснули кипящим маслом. И захотелось выдрать треклятую игрушку, выкинуть.
Валисий поклонился, медленно, со всем возможным почтением. И выдохнул. А разогнувшись, произнёс:
— Да, Тах-Акой, единство нам необходимо. Единство и сила, которая поможет разрушить стены древней твердыни, ибо иначе и единства надолго не хватит.
На жреце были парадные одеяния. Черный шелк, расписанный алыми узорами, оживал, переливался, и казалось, что это струи крови стекают по ткани.
— Ты не веришь в людей?
— Скорее я их знаю достаточно, чтобы понимать, где лежит предел веры. Они слушают вас и нашего дорогого друга Табирия, да продлят боги его дни и пошлют ему благоденствие. Они принимают его дары с благодарностью, и встанут под его знамена, если…
Боль отступала, хотя не уходила, свернулась в глазнице огненным змеем, то и дело покусывая. Но и хорошо. боль помогала сосредоточиться.
— Если?
— Если под этими знаменами будут стоять не только они.
— Ты говоришь весьма… образно, — уголки губ жреца чуть дрогнули.
— Что ж, могу и прямо. Табирий обещал войско, но я не вижу его здесь. И не только я. Не надо думать, что прочие понимают меньше моего. Нет ни лошадей, ни обозов с припасами, ни копейщиков, ни лучников. Нет подвод с огнебоями и зарядами. Нет алхимиков, нет костров и котлов, в которых кипит злое зелье… нет големов.
— Големы есть.
— Пара? Для штурма крепости этого не хватит. Химеры охраняют Табирия, что верно, ибо сердце должно быть защищено, но… пока люди пьют вино, они готовы не замечать тех мелочей, о которых я вам поведал. Но когда зазвучит рог, призывающий их к битве, они оглянутся и поймут, что биться предстоит им одним. А это… это не вдохновит.
— То есть ты сомневаешься?
— Сомнения — удел разумных…
— Иногда вера сильнее разума.
— Я воин, — Валисий развел руками. — Я привык полагаться на те силы, которые вижу. А их недостаточно для штурма крепости.
— Что ж, — жрец качнул ладони и по смоле побежали искры. — Думаю, то, что ты… не только ты, но вы все увидите сегодня, изменит ваше представление… о вере в том числе.
И сделал шаг назад.
— Надеюсь, только, ты, Валисий Упрямый, останешься… и что я ничем не обидел тебя так, как твоего знакомого.
— Я не обидчивый. И да, останусь. Самому интересно, что будет…
Барабаны. Теперь они звучали рваным нервным ритмом, который то накатывал волной, отзываясь в самом сердце, то отступал. И тогда сердце обрывалось, ухало тревожно и сбивалось, чтобы восстановить биение, подстроить его под голоса.
Место перед шатром Табирия расчистили. Не осталось и следа ни от костра вчерашнего, ни от посиделок. Гладкий камень, белый речной песок, который щедро рассыпали рабы. Одинаково бритоголовые широкоплечие они двигались медленно, слегка раскачиваясь, и этими движениями, тоже одинаковыми, общим сходством друг с другом выдавали себя.
Снова химеры.
И те, что разложили костры по кругу.
И те, что вытянулись оцеплением за спинами барабанщиков. А вот барабанщики уже — люди, как и младшие жрецы в длинных одеяниях всех оттенков красного.
И жрецов, и химер много, но все — не боевые. И песок… зачем тащить в горы песок? Лучше бы зерна привезли или и вправду огненного припаса. Мысли, впрочем, текли неспешно. К Валисию больше никто не подходил, все были заняты делом. И в этой вроде бы суете глаз Валисия подмечал ту слаженность, которая появляется далеко не сразу, но после многих и многих повторений.
Особое богослужение, стало быть?
Жрецы расставляли меж кострами чаши на длинных ножках, а уже сам Тах-Акой наполнял их смесью травы, которую черпал из шкатулки.
Он же, встав меж двух столбов — а их принесли и торжественно погрузили в камень — воздел руки к небесам. И земля отозвалась дрожью, но и только. По песку пошла рябь, появились то ли линии, то ли руны, но тотчас исчезли, когда вызванный силой ветер закружил у ног жреца.
— Жарко ныне, — тихий голос заставил обернуться. И Валисий увидел близ себя Этай-хана, который тонким платком отирал пот со лба. С потом стерлась и алая полоса, вот только на коже остался след, которого Этай-хан коснулся и поморщился. — Намешали… чешется. Чую, пометили, как скотину… и не меня одного.
— Жарко, — согласился Валисий. — А будет, чую, ещё жарче…
— А то… солнце вон к зениту ползёт.
Этай-хан платок убрал и, вытащив из-за полы склянку, макнул в неё палец.
— Странные ныне времена пошли, Валисий-хан…
— Чем же?
— Кости болят… годы мои, годы… годы пришли, а мудрости, как видишь, не прибавили… помнится, был я моложе, выходил в круг, плясал во славу Айлура. И кровь свою дарил, щедро дарил… теперь-то уже не тот я стал. Да и не я один… раба бы никто не пустил в этот круг… дед мой сказывал, что прежде разрешали плясать воинам и то не всяким, если только свиреп и храбр. Давали им оружие и бой устраивали честный. Дарили хорошую смерть врагу, в бою… да… а бывало, что и не врагу, ибо бой — на то и бой, что победитель получит награду. Но это прежде.
— Многое поменялось, — согласился Валисий. — И кости, твоя правда, болят… слышал я, что праздник был, пока мы с Эвилием по горам гуляли. Большой праздник. Хороший. Всем до того понравился, что поклялись они в верности Табирию…
— Все? Все да не все, — Этай-хан отёр ладонью длинные седые усы. — Все, кто молод, жаден и голоден. Кто готов поверить сладким словам и обещаниям… многие клялись, твоя правда.
— А ты?
— А я… я решил, что рано клясться тому, кто пока показал себя щедрым, но и только… тут на одной щедрости долго не проживёшь… а того, каков из Табирия воин, я не видел. И не только хвалебные речи звучали, Валисий-хан, но и вопросы… неприятные вопросы… вон, видишь… Итшер?
Указал взглядом.
— Братец его ещё там, в пещерах погиб… и сам он ранен оказался. А раны, друг мой, весьма способствуют пересмотру жизненных взглядов. И потому давече он не ел и не пил, зато спрашивал, чем воевать станем. Где големы, где химеры, где войско обещанное… много вопросов задавал. Нервировал людей.
Стоял Итшер, окруженный собственными воинами. С оружием пришли. Все.
— И не он один… и не я один… и не ты. Мы все не одни, пусть и не едины.
— И что Табирий?
— Не был доволен, — хмыкнул Этай-хан и усы его качнулись. — Но и уговаривать не спешил. Сказал, что сегодня вот явит нам истинную силу, тогда, стало быть, и решим, что да как…
Рокот барабанов нарастал.
— Я что сказать хотел… Табирия мы уже слушали… ты бы слово тоже сказал.
— У меня нет ни золота, ни вина…
— У тебя есть мозги. А это куда важнее… это молодняк бестолковый, суетливый, а те, кто… — Этай-хан поглядел на солнце. — Те, кто старше и опытней, они знают тебя. И готовы слушать. Они сомневаются, Валисий. И этот, женоряженый, чует сомнения. Так что… будь осторожен. На вот.
Валисию протянули платок.
— Тоже лицо вспотело. Сотри… и в старые времена украшали себя кровью своей или врагов, а не этими смолами… и вправду, как бабы…
— Не стоит, — Валисий потрогал смолу. — Не будем нервировать нашего друга… и без того, вон, переживает.
Жрец стоял у входа в шатёр, скрестив руки на груди. И взгляд его был устремлен на лицо Валисия.
— Уверен?
— Меня в свое время дед учил. Чтобы в жару пот не мешал, надобно кожу смазать, — Валисий тронул лицо. — Жир, кое-какие травы… сперва неприятно, но как высохнет, то и хорошо. Ни пыль, ни грязь не берется… да и пот тоже не беспокоит.
— Хитро, — Этай-хан цокнул языком. — Что ж… тогда… ох ты, коня ведут…
Его и вправду вели.
Железный обруч лежал на шее. Железные зачарованные цепи натянулись, но видно было, что жеребец скорее красуется, чем и вправду сопротивляется химером. Вот шею выгнул, топнул ногой, играя в ярость. А потом повернулся к Валисию.
И тот шепнул прежде, чем решил молчать:
— Берегись.
Жеребец шевельнул ушами и чуть склонил голову.
— Что ты сказал, друг Валисий?
— Сказал, что коня жалко.
— Это да, — Этай-хан цокнул языком. — Жалко… хороший зверь. Красивый. А они его… не понимаю…