Глава 36. Падаем

Первым, что Лира ощутила, было тепло. Тепло чужой ладони, намертво сцепившейся с её пальцами, будто боясь отпустить даже во сне. Она приоткрыла веки, и мир проплыл перед глазами водянистыми пятнами: позолота на спинке кровати, бархатные занавеси, пропускающие рассветные лучи, и он. Теодор. Сидящий в кресле с прямой спиной, как солдат на посту, его голова склонилась к плечу, а свободная рука всё ещё сжимала пистолет. Она замерла, наблюдая, как солнечный луч скользит по его лицу, высвечивая морщинки у глаз — новые, незнакомые. Его пиджак был сброшен на пол, рубашка расстегнута до третьей пуговицы, обнажая шрам от кинжала над ключицей. Лира прикусила губу, вспоминая вчерашний день. Она не любила быть в позиции жертвы, образ "дамы в беде" никогда не привлекал еë. Слабость… Слабость могла стать для девушки губительным ядом.

Медленно, стараясь не издавать посторонних звуков, она сбросила с себя одеяло. Лира затаила дыхание, когда его пальцы дёрнулись, сжимая её руку сильнее.

— Не уходи… — вырвалось у него сквозь сон хриплым шёпотом.

Сердце её ёкнуло.

Лира осторожно приподнялась, шелковистая простыня соскользнула, обнажив шрам на её бедре. Теодор вскрикнул во сне, его веки затрепетали. Она замерла, наблюдая, как его зрачки бешено двигаются под тонкой кожей век — погоня за призраками в мире снов.

— Я здесь, — прошептала она, невольно, и тут же стиснула зубы. Слабость. Снова. Чак научил её ненавидеть это слово.

Но дыхание Теодора выровнялось. Лира, проклиная свою нерешительность, медленно опустила голову ему на колени. Запах пороха и лаванды ударил в нос. Глупость. Опасная сентиментальность. Вид заботливого Винсента, который всю ночь находился рядом с девушкой, заставил еë сердце сбиться с правильного ритма. Это что, те самые бабочки в животе? Стилл щекой потерлась об колено мужчины, словно кошка ластится к своему хозяину. Его пальцы непроизвольно вцепились в её волосы. Она зажмурилась, ожидая боли, но он лишь запустил пальцы в пряди, расчесывая их с нежностью, которой не позволял себе наяву.

— Ты всегда крадёшься, как котёнок? — Его голос, охрипший от сна, заставил её вздрогнуть. — Или львёнок?

Лира подняла голову, встречая его взгляд. В эти утренние минуты, до того как маска хозяина клана снова застынет на его лице, его глаза казались безднами. Она видела в них отражение своей растрёпанной прически и… чего-то тёплого, что заставляло желудок неприлично сжиматься.

— Ты храпел, — солгала она, поднимаясь на локти. — Как старый пес у камина.

Он усмехнулся, не отпуская её руку.

— А ты ворочалась. Говорила во сне. — Его большой палец провёл по её внутренней стороне запястья, где пульс учащённо стучал. — Звала Чака. Дважды. Говорила, что любишь его.

Воздух между ними наэлектризовало. Лира выдернула руку, её ногти впились в ладони.

— Врёшь.

— Всегда. — Теодор потянулся к графину на столике, налил воды в бокал с трещиной — тот самый, что она бросила в него в день побега. — Но не в этом.

Он отпил, оставив отпечаток губ на стекле, протянул ей. Лира взяла бокал, специально коснувшись его пальцев. Лёд. Он всегда был холоден, как клинок в ножнах.

— Чего ты хочешь? — спросила она, глядя, как вода колышется в её дрожащей руке. — Услышать, что я мечтаю о нём? Что жажду его прикосновений?

Теодор встал, его тень накрыла её целиком.

— Хочу, чтобы ты перестала видеть во мне врага. Я не смеюсь над твоей болью.

Она рассмеялась.

— У меня нет никакой боли. Сны ничего не значат. Я его не боюсь, тебя не боюсь. Черт, да я вообще никого в этой жизни не боюсь!

Его поцелуй прервал её слова — неожиданный, грубый, пахнущий кровью и мятой. Лира вцепилась в его волосы, кусая ему губу, пока не почувствовала металлический привкус. Теодор оторвался, его дыхание обжигало:

— Как же меня бесит твое упрямство. Хочу тебя отшлепать, — он схватил её за подбородок, заставив поднять глаза, — …Чака я оставлю тебе. Чтобы ты сама решила — как мне его убить.

Лира дрожала, её тело кричало противоречивыми желаниями. Она потянулась к его поясу, но он поймал её запястье:

— Нет. Не сейчас.

Она зарычала, впиваясь зубами в его ладонь. Теодор не отстранился. Только когда кровь выступила на коже, Лира отпрянула, задыхаясь:

— Почему?! Почему ты не боишься моих укусов, но дрожишь от прикосновений?! Я не приятна тебе?

После этих слов последовал звонкий шлепок, отразившийся от ягодиц девушки. Издав вылетевший из неë стон, она обиженно посмотрела на Винсента.

Он расстегнул манжету, обнажив бледную кожу с цепочкой шрамов.

— Потому что я знаю цену твоей ярости. — Его пальцы впились в чужие ягодицы, — А твоя нежность… — он наклонился, его губы коснулись её, — …она страшнее любого гнева. Ты еще не пришла в себя после вчерашнего. Я не стану тобой пользоваться.

Лира замерла. Она вдруг вспомнила слова отца, покинувшего еë ещë в далеком подростковом периоде. Он тогда сказал: «Мы все когда-то падаем. Главное — найти того, кто поднимет»

— Трус, — прошептала она, прижимаясь лбом к его груди.

— Трус, — согласился он, обнимая её так, будто собирался раздавить рёбра.

Их следующий поцелуй начался ещë более сладко и мучительно.