Глава 42. Глаза
Электричество от прошедшего дня, смесь облегчения, нежности и пробудившейся страсти, било между ними искрами.
Они не пошли в спальню. Ими двигал порыв, не терпящий отсрочек и лишних шагов.
Теодор прижал Лиру к ближайшей стене, его тело горячим прессом обрушилось на нее. Но в этот раз в его движениях не было ярости или желания подчинить. Была жажда. Жажда подтвердить, ощутить, вдохнуть ту связь, что возникла сегодня между ними.
— Хочу тебя, — прошептал он, его губы скользнули по ее виску, к углу рта. — Знала бы, какая ты сегодня чертовски красивая.
— Сам такой, — выдохнула Лира, ее руки впились в его плечи, не отталкивая, а притягивая. — Хватит болтать.
Ее слова стали разрешением, спусковым крючком. Его поцелуй был уже не вопросом, а утверждением. Глубоким, влажным, безраздельным. В нем было все: и благодарность за ее храбрость, и гордость за то, какой она была, и та самая, давно назревавшая, животная потребность.
Он срывал с нее одежду не с нетерпением, а с благоговением, смешанным с голодом. Каждый новый участок обнаженной кожи он отмечал поцелуем, прикосновением языка. Его пальцы расстегнули ее блузку, и его губы опустились на ключицу, на то место, где пульсировала жилка.
Лира запрокинула голову, издав тихий стон. Ее собственные руки были не менее решительны. Она стащила с него пиджак, рвала пуговицы на рубашке, жаждала ощутить под пальцами горячую кожу, твердые мышцы, шрамы — вехи его жизни, которые теперь стали частью и ее жизни.
Они не дошли до дивана, не дошли до лестницы. Он опустил ее на роскошный персидский ковер в холле, в полосе лунного света, падавшего из высокого окна. Их одежда беспорядочной грудой лежала рядом.
— Я хочу видеть твои глаза, — хрипло прошептал Теодор, задерживаясь над ней, поддерживая себя на локтях. — Все время. Хочу видеть, что ты со мной.
И она смотрела. Ее зеленые глаза, обычно скрывавшиеся за броней, теперь были распахнуты, темные, полные доверия и такой же безумной жажды. В них не было ни тени страха. Был только он. Его тень, падающая на нее, его лицо, искаженное страстью.
— Я с тобой, — повторила она, обвивая его шею и притягивая к себе для нового поцелуя.
Когда он вошел в нее, это было не вторжением, а возвращением домой. Глубоким, полным, долгожданным соединением. Оба замерли на мгновение, глаза в глаза, вдыхая одно дыхание, чувствуя, как бьются в унисон их сердца.
И тогда он начал двигаться. Не в бешеной гонке за наслаждением, а в медленном, почти невыносимом ритме, растягивающем каждое мгновение. Это был танец, где ведущими были оба. Каждый толчок, каждое движение было клятвой. Его клятвой — быть ее защитой, ее опорой, ее страстью. Ее клятвой — доверять, принимать, отдаваться.
Ее ноги обвили его талию, впиваясь пятками в его спину, прижимая его к себе еще ближе, еще глубже. Ее пальцы впились в его волосы, сжимая и разжимая пряди. Его имя срывалось с ее губ не криком, а прерывистым, горячим шепотом, молитвой и утверждением одновременно.
— Теодор… да… вот так…
Он отвечал ей стонами, губы его не отрывались от ее кожи — он целовал ее плечо, грудь, шею, как будто боялся упустить малейшую частицу.
Напряжение росло, волна за волной, становясь все сильнее, все невыносимее. Лира закрыла глаза, но он прошептал:
— Смотри на меня. Вилора. Смотри.
Она послушно открыла глаза. И в этот миг, глядя в его бездонные, полные обожания и темной страсти глаза, она достигла пика. Ее тело взорвалось тихим, срывающимся криком, сотрясаясь в серии бесконечных, сладостных спазмов. Она не отводила взгляда, и он видел, как ее зрачки расширяются, наполняясь экстазом, и в них, наконец, не осталось ничего, кроме него.
Вид ее абсолютной, безоговорочной капитуляции и доверия стал для него последним толчком. С низким, сдавленным рыком, произнеся ее имя — ее настоящее имя, «Вилора», — он достиг собственного пика, заполняя ее теплом и дрожью собственного освобождения.
Они лежали, сплетенные, еще долго, пытаясь отдышаться. Он не отпускал ее, не выходил из нее, будто боясь разрушить хрупкую магию момента. Его лицо было прижато к ее шее, ее пальцы медленно расчесывали его волосы.
Теодор наконец поднял голову и посмотрел на нее. Ее губы были припухшими от поцелуев, глаза сияли. Она улыбнулась ему — медленной, ленивой, по-кошачьи довольной улыбкой.
— Знаешь, — прошептала она, — а ковер в холле… очень мягкий.
Теодор рассмеялся, глубоко и счастливо. Он качнул головой и, наконец, отделившись от нее, лег рядом, притянув ее к себе, чтобы она лежала головой на его груди.
— Отдам распоряжение. Будем чаще его использовать.
Она сладко потянулась, прижимаясь к нему.