Глава 43. Временное перемирие с собой

Город за окном машины проплывал серой, размытой акварелью. Дождь, начавшийся еще ночью, не утихал, заставляя витрины магазинов и лица прохожих расплываться в потоках воды. Лира смотрела на этот унылый пейзаж, чувствуя странную отстраненность. Дела, требовавшие ее присутствия в старом офисе «Серебряного Льва», были не столь срочными, сколь удобным предлогом. Предлогом вырваться из атмосферы особняка, пропитанной густым, как патока, сексом, невысказанными обидами и тягостной нежностью, которая пугала ее больше открытой вражды.

Мари ждала ее у входа в небольшой, но известный лишь избранным салон красоты, спрятавшийся в тихом переулке. Увидев сестру, она радостно взмахнула рукой, и ее улыбка, яркая и беззаботная, стала первым по-настоящему теплым пятном за этот день.

— Смотришься ужасно, — объявила Мари, обнимая Лиру и целуя ее в щеку. — Определенно тебе не хватает восьми часов сна, миски моей пасты и полного запрета на разговоры о делах.

Лира позволила себе улыбнуться в ответ. С Мари она могла расслабиться. Немного.

— Пасту я, пожалуй, пропущу. А вот на остальное — согласна.

Их отвели в уединенный кабинет, где пахло лавандой, горячим воском и дорогим кофе. Полутьма, приглушенная музыка и заботливые руки мастера, делающего ей массаж, на время стерли реальность. Лира лежала с закрытыми глазами, пытаясь изгнать из головы образ Теодора — его уставшее лицо, его руки на ее талии, его слова, которые резали и врачевали одновременно.

— Ну, так как ты? По-настоящему? — тихо спросила Мари с соседнего кресла, потягивая смузи.

— Жива. Здорова. Управляю кланом. Всё как всегда.

— Не увиливай, — блондинка фыркнула. — Я не про клан. Я про тебя. И про него.

Лира вздохнула, не открывая глаз. С Мари не получалось отмалчиваться.

— Сложно, дорогая. Очень сложно.

— Это потому что он тиран? Или потому что ты влюбляешься в него? — ее голос был полон неподдельного любопытства, но без осуждения.

Вопрос повис в воздухе, острый и точный, как игла мастера. Лира медленно открыла глаза и посмотрела на расплывчатый потолок.

— Он… не тиран. Не всегда. Иногда он… — она искала слова, — …пытается. Но его «пытается» похоже на попытку медведя сделать массаж. Калечит, но искренне.

Сестра рассмеялась.

— Звучит ужасно мило. В своем роде.

— Он извинился, — вдруг выдохнула Лира, словно признаваясь в чем-то постыдном. — Вчера. После того, как накричал на меня при всех. Сказал, что был идиотом. Что пытался спрятать меня, как драгоценность.

— О, — в голосе зазвучала заинтересованность. — А это уже что-то новое. Раньше он бы просто надулся и стал тебя игнорировать. Или приказал бы что-нибудь.

— Я знаю. — Лира перевернулась на живот, позволяя мастеру работать с напряжением на спине. — И это самое страшное. Когда он ведет себя как тот самый ублюдок, с которым я заключила сделку, — всё понятно. Я знаю, как драться. А когда он вот такой… я теряюсь.

Они помолчали, слушая, как за окном шумит дождь.

— А ты? — снова начала Мари, опуская голос. — Ты не жалеешь? Что связала с ним жизнь? По-настоящему, а не понарошку.

Шатенка задумалась. В памяти всплыли обрывки: его объятия прошлой ночью, такие бережные, что хотелось плакать; его ярость в холле; его глаза, полные стыда, когда он сидел перед ней на коленях.

— Нет, — тихо, но четко сказала она. — Не жалею. Иногда мне кажется, что сойду с ума от ужаса. Иногда — что сойду с ума от… всего этого. Но жалеть? Нет. С ним… я чувствую себя живой. Даже когда это больно. Может, особенно когда это больно.

— Знаешь, — Мари отставила свой стакан, ее лицо стало серьезным. — После Чака… я боялась, что ты никогда больше не позволишь себе чувствовать. Что запрешься в своей крепости из злости и силы и просидишь там до старости. А теперь смотрю на тебя — вся в синяках, в царапинах, с темными кругами под глазами… и ты выглядишь более живой, чем все те годы, что пряталась.

Слова сестры попали в самую точку. Лира снова закрыла глаза, чувствуя, как на них наворачиваются предательские слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони, сердитая на саму себя.

— Он напоминает мне, кто я. Даже когда пытается эту меня сломать. С Чаком я была никем. Вещью. С Теодором… я — противник. Союзник. Иногда… почти что жена. Это сложно. Но это я.

Процедуры закончились. Они сидели уже в уютном будуаре, попивая травяной чай, пока мастер делал им маникюр. Лира выбрала классический красный, цвет власти и крови.

— А что дальше? — спросила, наблюдая, как кисточка ложится на ноготь ее сестры ровным, алым слоем.

— Дальше? — девушка посмотрела на свои руки, которые держали оружие, подписывали смертные приговоры и ласкали лицо этого невыносимого, сложного, единственного мужчины. — Дальше — война. Чак не успокоится. И мы с Теодором… нам предстоит научиться. Сражаться вместе. И жить вместе. Не смотря ни на что.

Она произнесла это с новой, обретенной ясностью. Страх никуда не делся. Сомнения — тоже. Но теперь у нее была причина сражаться с ними. Не только ради выживания, а ради чего-то большего. Развития. Ради того хрупкого, ядовитого, невероятного чувства, что зародилось между двумя крепостями, которые они называли своими сердцами.

Когда они вышли на улицу, дождь почти прекратился. Воздух был свежим и чистым, словно его вымыло. Лира вдохнула его полной грудью.

— Пошли, — сказала она Мари, беря сестру под руку. — Купим тебе то платье, на которое ты глаз положила. А потом… потом я вернусь домой.

И впервые за долгое время слово «домой» не вызвало у нее внутреннего протеста. Оно вызвало тревожное, но отчетливое чувство предвкушения.