Глава 52. Живы

Прошло три дня. Три дня напряженного молчания, витавшего в особняке подобно густому туману. Лира избегала общих пространств, проводя время в своем кабинете или в библиотеке, заваленная документами и картами. Она анализировала, взвешивала, просчитывала риски и последствия слияния кланов. Это было похоже на попытку разгадать шахматную задачу, где на кону стояла не просто победа, а вся ее жизнь, выстроенная с таким трудом.

Теодор, в свою очередь, давал ей пространство. Он не давил, не требовал ответа. Но его присутствие ощущалось повсюду — приказание охраны удвоить бдительность, ее любимый чай, появлявшийся на столе как по волшебству, когда она засиживалась допоздна, его пиджак, накинутый на спинку ее стула, когда в библиотеке становилось прохладно. Это была его молчаливая тактика — напоминать, что он рядом, не переходя границ.

На четвертый день он нашел ее в зимнем саду. Она сидела на каменной скамье, глядя на призрачные орхидеи, ее взгляд был отрешенным. Он подошел и сел рядом, не говоря ни слова. Минуту они молчали, слушая, как где-то капает вода.

— Прежде чем ты примешь решение, — тихо начал Теодор, ломая тишину, — есть еще кое-что, что ты должна увидеть. Кое-кто.

Лира повернула к нему голову, настороженная.

— Мои родители, — выдохнул он. — Они хотели бы встретиться с тобой. Мы можем съездить к ним. Ненадолго.

Реакция Лиры была мгновенной и совершенно неожиданной. Ее глаза расширились не от страха или нежелания, а от чистого, неподдельного шока.

— Они… живы? — вырвалось у нее, и тут же она вспыхнула, осознав всю неуместность своего вопроса. Она резко встала, отступив на шаг. — Прости. Это ужасно грубо. Я не то чтобы… Я просто… — она запнулась, пытаясь найти оправдание. — В нашем мире… люди на нашем уровне… их родители редко доживают до седин. Особенно если они… настоящие.

Теодор не рассердился. Вместо этого он рассмеялся. Громко, искренне, от всей души. Его смех эхом разнесся под стеклянным куполом, смывая часть напряжения.

— Да, львица, они живы-здоровы, — успокоил он ее, все еще улыбаясь. — И, черт возьми, иногда я думаю, что переживут нас всех. Они хотели бы увидеть жену своего непутевого сына. Уже заждались.

Лира смотрела на него, и ее первоначальный шок сменился паникой иного рода.

— Нет, — выпалила она, качая головой. — Нет, Теодор, это невозможно.

— Почему? — его улыбка померкла.

— Потому что я им не понравлюсь! — в ее голосе зазвучали почти истерические нотки. Она начала метаться перед ним, как загнанная зверюшка. — Посмотри на меня! Я — жестокое чудовище, если верить слухам. Я — женщина, которая пришла к тебе со сделкой о браке. Я — глава клана, у меня за спиной темное прошлое, шрамы и чемодан психологических травм! Какие родители захотят такого для своего сына? Они мечтали о приличной девушке из хорошей семьи, с ангельским характером, а не о… обо мне!

Она остановилась, грудь ее вздымалась.

— И это если забыть, что наш брак изначально был фикцией! Легкой… интрижкой по расчету!

Это была ее последняя линия обороны. Попытка отгородиться от самой возможности быть оцененной, принятой или, что страшнее, отвергнутой в новой для себя роли — роли невестки.

Слово «интрижка» еще висело в воздухе, когда Теодор молниеносно встал, подошел к ней и нанес один точный, несильный, но звучный шлепок по ее заднице. Лира ахнула от неожиданности, больше чем от боли, и отпрыгнула.

— Во-первых, — его голос зазвучал низко и опасно, — никогда, слышишь, никогда не называй то, что между нами, «интрижкой». Это оскорбляет и меня, и тебя саму.

Прежде чем она успела что-то ответить, он закрыл расстояние между ними, схватил ее за лицо обеими руками и притянул к себе в поцелуе. Это не была нежность утра или исцеляющая ласка ночи. Это был жест собственности, страсти и безоговорочной правоты. Глубокий, жаркий, почти яростный поцелуй, который отнял у нее дар речи и заставил колени подкашиваться. Она попыталась оттолкнуть его, но ее руки бессильно упали на его грудь, а потом обвили его шею, и она ответила ему с той же яростью, впиваясь губами в его губы, пока в ушах не зазвенело.

Когда он наконец отпустил ее, они оба дышали как после марафона.

— Во-вторых, — прошептал он, все еще держа ее так близко, что их лбы соприкасались, — ты — трусиха. Самая отчаянная, самая безумная и самая сильная женщина, которую я знаю, и ты боишься встречи с двумя стариками.

— Это не два старика! — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — Это твои родители! Твоя семья! Это… это важнее, чем любой бой!

— Именно поэтому мы поедем, — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был серьезным. — Потому что они — часть меня. И если ты принимаешь решение о нашем будущем, ты должна видеть всю картину. Всех его участников.

Он видел, что она на грани, что готова сбежать и спрятаться. И тогда его осенило.

— Хочешь, возьмем с собой Мари? — предложил он неожиданно. — Тебе будет не так страшно с ней. А моя мать, уверяю тебя, будет в восторге. Она всегда хотела дочку, а получила меня, угрюмое чудовище.

Предложение было настолько простым и гениальным, что Лира замерла. Мари. Ее сестра, ее солнечный лучик, ее связь с нормальным миром. В присутствии Мари все казалось проще, легче. Она могла бы быть буфером, щитом, отвлекающим маневром.

Она смотрела на Теодора, видя в его глазах не насмешку, а понимание и готовность идти на уступки, чтобы ей было комфортнее. Он не просто тащил ее на встречу силой. Он предлагал ей спасательный круг.

Паника в ее глазах понемногу отступала, сменяясь неуверенной задумчивостью.

— Они… они правда захотят меня видеть? — тихо спросила она, и в ее голосе снова прозвучала та самая уязвимость, что разбила ему сердце несколько дней назад.

— Моя мать уже заказала твой портрет по моему описанию, — усмехнулся Теодор. — Шучу. Ну почти. Они ждут. Очень. — Он взял ее руку. — Поедем? Завтра. С Мари. Ненадолго.

Лира глубоко вздохнула, словно готовясь к прыжку с высокой скалы. Затем кивнула. Один раз, коротко и решительно.

— Хорошо. Поедем.

На кону будет стоять не их жизнь, а нечто более хрупкое и ценное — шанс стать по-настоящему семьей.