Глава 65. Паутина ненависти

Сознание возвращалось к Мари мучительно медленно, как сквозь густой, липкий деготь. Сначала она ощутила холод. Пронизывающий, влажный холод бетонного пола, впитывающийся сквозь тонкую ткань ее платья. Потом — боль. Ноющую боль в мышцах, острый укол в шее от укола, и ссадины на руках и ногах. И наконец — страх. Глухой, парализующий страх, который сидел где-то глубоко в животе и не отпускал.

Она лежала, не открывая глаз, пытаясь сообразить, где она. Воздух пах пылью, сыростью и чем-то химическим, металлическим. Сквозь веки пробивался тусклый, желтоватый свет. Она попыталась пошевелиться и поняла, что ее руки скручены за спиной чем-то жестким, вероятно, пластиковыми хомутами. Ноги тоже были связаны.

Паника, острая и слепая, рванула ее изнутри. Она дернулась, пытаясь высвободиться, но веревки лишь глубже впились в кожу. Из горла вырвался сдавленный, бессильный стон.

— А, проснулась наша птичка, — раздался в тишине знакомый, ненавистный голос.

Мари медленно, с трудом повернула голову. Чак Пратчетт сидел на простом металлическом стуле в нескольких шагах от нее. Они находились в небольшом, пустом помещении, похожем на подвал или заброшенный цех. Голые бетонные стены, никаких окон, только одна тусклая лампочка под потолком и тяжелая металлическая дверь.

Он сидел, развалившись, с видом хозяина положения, попивая что-то из бумажного стаканчика. Его взгляд был спокоен, почти скучающий, но в глубине его глаз Мари увидела то, что заставило ее кровь похолодеть — холодное, безразличное любопытство, как у ученого, наблюдающего за подопытным кроликом.

— Отпустите меня, — прошептала она, и ее голос дрожал, выдавая весь ее ужас. — Что вам от меня нужно? Денег? Их вам дадут. Просто отпустите меня!

Чак медленно улыбнулся. Это было жуткое зрелище.

— Денег? — он рассмеялся коротко, беззвучно. — Милая девочка, ты думаешь, это о деньгах? Твоя сестра украла у меня не деньги. Она украла кое-что гораздо более ценное.

— Что? — выдохнула Мари. — Она от вас сбежала! Она имела на это право!

Пратчетт встал и медленно, неспешными шагами, начал обходить ее, как дикий зверь добычу. Его тень скользила по стенам, становясь огромной и уродливой.

— Право? — он остановился позади нее, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Она была моей собственностью. Моей вещью. Я ее выдержал, выдрессировал, вложил в нее годы… усилий. А она взяла и сбежала. Испачкала себя этим… Винсентом. — Он произнес фамилию с таким презрением, будто это было имя насекомого.

Он снова вышел в поле ее зрения, его лицо было искажено гримасой отвращения.

— Она думала, что может просто уйти? Начать все с чистого листа? Построить свой милый маленький клан? Нет. Так не бывает. Ты не бросаешь вызов Чаку Пратчетту. Ты либо принадлежишь ему, либо умираешь.

Мари сглотнула комок страха в горле.

— Зачем вам я? Вы хотите убить еë?

Чак наклонился к ней, его лицо оказалось в сантиметрах от ее лица. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то кислым, похожим на яд.

— Убить? — он прошептал, и его дыхание обожгло ее кожу. — Это слишком просто. Слишком быстро. Слишком… милосердно. Я не хочу ее смерти. Я хочу ее сломать. Окончательно и бесповоротно. Я хочу, чтобы она вернулась ко мне на коленях, умоляя о прощении. Я хочу стереть с ее лица эту новообретенную уверенность. Я хочу, чтобы она снова стала той запуганной, дрожащей мышкой, которой была, когда принадлежала мне.

Мари смотрела на него с нарастающим ужасом. Она всегда знала, что он монстр, но масштабы его ненависти и изощренность плана превосходили все ее самые страшные ожидания.

— Как? — прошептала она.

Чак выпрямился, и его лицо вновь стало спокойным и расчетливым.

— А вот тут-то ты и появляешься, моя дорогая приманка, — он улыбнулся. — Видишь ли, я хорошо изучил свою бывшую жену. У нее есть одно слабое место. Нет, даже два. — Он поднял палец. — Первое — это ты. Ее милая, глупенькая сестренка, которую она так яростно пыталась оградить от грязи нашего мира. — Он поднял второй палец. — А второе… это ее новоиспеченный муж. Вернее, иллюзия безопасности, которую он ей подарил.

Он снова начал расхаживать, его голос звучал ровно, как будто он читал лекцию.

— Мой план прост. Я использую тебя, чтобы выманить ее. Одна. Без ее драгоценного Винсента. Она придет. Я в этом не сомневаюсь. Она будет умолять, предлагать что угодно. А я… а я дам ей выбор.

Он остановился и посмотрел на Мари, и в его глазах вспыхнули жестокие огоньки.

— Выбор такой: либо она добровольно возвращается ко мне. На моих условиях. Она распускает свой жалкий клан, отрекается от Винсента и становится моей женой снова. Моей вещью. Без права голоса, без права на собственное мнение. Навсегда. — Он сделал театральную паузу. — Либо… она может забрать тебя. Целую и невредимую. Но тогда… тогда я начну войну. Настоящую. Не на жизнь, а на смерть. И я не остановлюсь, пока на руинах клана Винсента не останется ничего. Пока на ее глазах не умрет каждый, кого она хоть сколько-нибудь ценит. Начиная с ее драгоценного Теодора. И заканчивая… — его взгляд скользнул по ее телу, — …тобой. Медленно. Болезненно. Я заставлю ее смотреть.

Мари слушала, и ее мир сужался до размеров этой убогой комнаты и до этого монстра, стоящего перед ней. Ее охватила такая волна леденящего ужаса, что она перестала дышать. Он не просто хотел навредить. Он хотел разыграть изощренную психологическую пытку, поставить Лиру перед выбором, ломающим ее морально.

— Она… она не согласится, — выдавила Мари, сама не веря в свои слова. — Она сильнее.

— О, я на это и рассчитываю! — Чак рассмеялся, и этот звук был похож на скрежет металла. — Потому что тогда я получу законное право уничтожить все, что она любит. И она будет знать, что это она сама, своим отказом, подписала им всем смертный приговор. Я сломлю ее не силой, а чувством вины. Она будет жить с осознанием того, что из-за ее гордости погибли ты, ее муж, его семья… Это будет моя самая большая победа. Я не просто верну ее тело. Я уничтожу ее душу.

Он посмотрел на Мари, на ее бледное, искаженное страхом лицо, на слезы, катившиеся по ее щекам, и удовлетворенно кивнул.

— Красиво, не правда ли? По-настоящему элегантный план.

Мари смотрела на него, и ей казалось, что она видит не человека, а воплощение жестокости, беспросветного зла. В его глазах не было безумия. Был холодный, выверенный, циничный расчет. Он наслаждался этим. Наслаждался ее страхом, предвкушал боль Лиры.

И она поняла, что они все недооценили Чака Пратчетта. Он был не просто жестоким мужем. Он был архитектором боли, и его главным проектом было полное и окончательное уничтожение Лиры Стилл. И теперь она, Мари, стала ключевым инструментом в его ужасающем плане.