Глава 66. Эхо боли

Слова Чака повисли в сыром воздухе подвала, как ядовитый туман. Мари смотрела на него, и ее разум отказывался принимать всю глубину его замысла. Разрушить душу сестры. Сделать ее вечной пленницей чувства вины. Это было чудовищнее любой физической расправы.

— Вы сумасшедший, — прошептала она, и голос ее был хриплым от сдерживаемых слез. — Полный, абсолютный психопат.

Чак лишь улыбнулся, словно получил комплимент.

— Реалист, детка. Просто реалист. А теперь… пора начинать представление.

Он кивком подозвал двух своих людей, тех самых, что схватили ее на улице. Мускулистые, безразличные громилы с пустыми глазами.

— Снимите на ее телефон, — приказал Чак, бросая одному из них мобильник Мари. — Крупным планом. Мне нужна чистая работа.

Один из мужчин взял телефон, другой приблизился к девушке. Она инстинктивно попыталась отползти, прижаться к холодной стене, но ее связанные ноги не слушались.

— Нет… пожалуйста, не надо… — ее мольбы были тонкими, детскими.

Чак наблюдал, прислонившись к стене, с видом знатока, оценивающего спектакль.

Громила не сказал ни слова. Он просто наклонился, его огромная рука сжала ее подбородок, заставляя смотреть в объектив камеры. Второй рукой он нанес первый удар.

Это был не яростный удар, а методичный, точный. Резиновая дубинка пришелся ей по ребрам. Боль, острая и глухая, пронзила ее, вырывая из горла короткий, сдавленный вздох. Воздух вылетел из легких.

— Не тако-ой, — протянул Чак с легким разочарованием. — Мне нужен крик. Настоящий. От души.

Громила кивнул. Следующий удар пришелся по тому же месту, но сильнее. Мари взвыла, но это все еще был крик боли, а не того, леденящего душу отчаяния, которого ждал Чак.

— Скучно, — вздохнул Пратчетт. Он подошел ближе и сам взял дубинку из рук подчиненного. — Давай, милая, помоги мне. Твоя сестра должна услышать, как разбивается твой мир. Должна почувствовать это здесь, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Иначе какой смысл?

Он посмотрел на нее, и в его глазах не было ни злобы, ни ярости. Только холодный, экспериментальный интерес.

— Знаешь, что я сделаю, если она не согласится? — спросил он почти ласково. — Я не просто убью тебя. Я отправлю тебя обратно к ней. По кусочкам. В красивой коробке. Начну, пожалуй, с пальцев. Это же клише.

Эти слова, произнесенные спокойным, бесстрастным тоном, сломали ее окончательно. Это был не просто физический ужас. Это было полное уничтожение всякой надежды, всякой иллюзии, что из этого кошмара можно выйти живой и целой. Он рисовал в ее воображении картины такого изощренного кошмара, что ее психика не выдержала.

Чак поднял дубинку. Он целился не в ребра, а в согнутую, беззащитно подставленную коленку.

И в этот момент, глядя в объектив камеры, понимая, что ее сестра увидит этот кадр, зная, что ее ждет, Мари не выдержала. Из ее горла вырвался не крик, а нечто большее. Долгий, пронзительный, раздирающий вопль абсолютного, животного ужаса и беспомощности. В нем была вся боль от ударов, весь леденящий страх перед будущим, вся любовь к сестре и отчаянная мольба о пощаде, которую она знала, не будет услышана. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах.

Чак выдержал паузу, давая крику достичь пика и затихнуть, переходя в беззвучные, судорожные рыдания. Он удовлетворенно кивнул оператору.

— И… снято. Идеально. — Он бросил дубинку на пол. — Отправляй. На номер Вилоры. С текстом: «Твой ход, жена».

Он посмотрел на Мари, которая лежала, содрогаясь от тихих всхлипываний, ее тело била мелкая дрожь.

— Видишь, как все просто? Всего один хороший крик — и вот уже судьба решена. Спи, птичка. Тебе нужно набраться сил. Завтра будет еще интереснее.

Он развернулся и вышел из подвала, оставив ее в компании своих людей и всепоглощающего мрака. А в тишине особняка Винсентов, в ту самую секунду, когда Теодор нежно целовал плечо Лиры, на ее телефон пришло сообщение. Сообщение, которое должно было разбить ее идиллию на тысячи острых осколков.