Глава 67. Разбитый мир

Тишина в спальне была теплой и живой, наполненной их дыханием и тихим шепотом. Теодор только что провел ладонью по еще плоскому животу Лиры, представляя себе незримое пока будущее, а она улыбалась, прижавшись к его плечу. В этот миг мир состоял только из них двоих и их маленькой тайны.

Резкий, вибрирующий звук разорвал идиллию. Лира вздрогнула. Ее телефон, лежавший на тумбочке, светился холодным синим светом уведомления.

— Кто это в такое время? — лениво пробормотал Теодор, но его инстинкты уже насторожились. В их мире звонки посреди ночи редко несли что-то хорошее.

Лира потянулась к аппарату. На экране было одно слово: «Мари». Она улыбнулась.

— Наверное, не может уснуть от переживаний за нас, — сказала она и провела пальцем по экрану, чтобы разблокировать.

Но вместо сообщения она увидела значок видео. И текст под ним: «Твой ход, жена».

Ледяная рука сжала ее сердце. Воздух перестал поступать в легкие. Ее лицо стало абсолютно белым.

— Лира? — Теодор приподнялся на локте, его голос стал жестким и собранным.

Она не отвечала. Ее палец дрожал, но она все равно нажала на воспроизведение.

Экран залило тусклым светом подвала. И затем он наполнился звуком. Сначала — ее собственные, детские мольбы: «Нет… пожалуйста, не надо…». Потом — глухой удар, ее сдавленный вздох. Голос Чака, спокойный и методичный: «Мне нужен крик. Настоящий. От души».

Теодор замер, его тело стало каменным. Он смотрел на экран, и ярость, древняя и слепая, начала закипать в нем, но его разум был парализован происходящим.

А потом раздался Тот Крик.

Долгий, пронзительный, раздирающий душу вопль абсолютного отчаяния и нечеловеческой боли. Крик, в котором не осталось ничего, кроме чистого, животного ужаса.

Лира сидела, не двигаясь, ее глаза были прикованы к экрану, где ее сестра, ее солнечная, беззаботная Мари, лежала, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Казалось, время остановилось.

И затем что-то в ней щелкнуло. Словно лопнула туго натянутая струна. Она резко, почти механически, вскочила с кровати. Ее лицо было маской шока.

— Мари… — это было не имя, а стон.

И тут же ее тело согнулось пополам. Она схватилась за низ живота, ее лицо исказилось уже не эмоциональной, а физической болью. Острая, режущая. Спазм пронзила ее.

— А-а-а… — тихий, испуганный звук вырвался из ее губ.

Теодор сорвался с кровати как ужаленный. Он увидел, как она бледнеет еще сильнее, как ее глаза становятся стеклянными от боли и паники.

— Лира! — его голос гремел, заполняя комнату, сметая остатки тишины. Он подхватил ее, чувствуя, как ее ноги подкашиваются. — Что с тобой? Дыши! Дыши, черт возьми!

Но она не могла дышать. Она смотрела на него, и в ее глазах был не только ужас за сестру, но и новый, свежий страх. Страх за их ребенка.

— Живот… — прошептала она, и ее пальцы впились в его руку. — Теодор, мне больно…

Его мир сузился до точки. До ее бледного лица, до ее руки, сжимающей его, до ужаса в ее глазах. Все планы, вся ярость к Чаку, все отошло на второй план перед этой, самой главной угрозой.

— ВРАЧА! — заревел он так, что, казалось, задрожали стены. Его крик был полон такого первобытного ужаса и командирской мощи, что его было невозможно ослушаться. — СРОЧНО ВРАЧА СЮДА!

Дверь в спальню с грохотом распахнулась. На пороге стоял Эрик, сонный, но уже настороженный, с пистолетом в руке. Он услышал крик.

— Что случилось? — его голос был резким.

Теодор, не отпуская Лиру, которая сейчас вся дрожала в его объятиях, схватил с тумбочки ее телефон и швырнул его Эрику.

— Смотри! — его голос хрипел от ярости и беспомощности.

Эрик поймал телефон. На экране все еще было застывшее изображение — искаженное болью и страхом лицо Мари, залитое слезами. Он нажал на воспроизведение. И услышал. Услышал ее мольбы. Услышал удар.

Все его обычное, насмешливое спокойствие испарилось в одно мгновение. Его лицо стало маской из чистого, немого шока. Пистолет выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковер. Он смотрел на экран, и его сердце, которое только недавно начало оживать от ее солнечного смеха, теперь замерло и превратилось в комок льда. В его глазах, всегда таких ясных и циничных, промелькнуло нечто новое — первобытная, всепоглощающая ярость, смешанная с болью, которую он не испытывал, кажется, никогда.

— Нет… — прошептал он, и это было эхом того стона, что только что издала Лира.

А вдали уже слышались торопливые шаги служанок и глухой голос кого-то из охраны, вызывавшего по телефону экстренную медицинскую помощь. Идиллия была мертва. Ее место занял холодный, безжалостный ужас, и теперь им всем предстояло жить в этом новом, разбитом мире.