Глава 18. Иосиф

Сижу на кухне, курю в открытое окно и поглаживаю покладистую бороду. Раньше на такое жена устраивала скандал, но по мне в окно лучше, чем в том же туалете или в подъезде. Что ж, холостяку нужно пользоваться свободой на полную. А что может быть лучше, чем делать то, что раньше не разрешалось?

Переживаю за эту милую училку, но другого выхода нет. Этого гада можно поймать только на живца. Ну, ничего! Мои парни обеспечат ей такую защиту, что мышь не проскочит. Будет Ангелина Андреевна, как за каменной стеной. Я уже давно перестал удивляться преступникам и тому на что они способны. Каких только мразей земля не носит. Человеческая натура, основанная на животных инстинктах, может существовать только благодаря цивилизации. Те, кто так и остался в каменном веке, не достойны находиться в нашем обществе. Отчасти, поэтому я так надолго и задержался на службе Родине — чтобы очистить социум от грязи. Другая часть — это, конечно, желание отца. Но от этой мысли я себя постоянно отгораживаю.

Телефонный звонок вытаскивает меня из раздумий.

Легок на помине.

— Слушаю, — грозно говорю в трубку.

— Здравствуй, сын, — доносится ровный голос отца. Никогда невозможно определить его настроение по тону.

— Добрый вечер, — как можно официальней отвечаю я. Мы так и не помирились. Общения со мной он тщательно избегает.

— Как там Миша? — интересуется отец. Заходит издалека — значит, разговор серьезный.

— Также. В шоке от собственной матери.

— Неудивительно, — тяжело вздыхает отец. — Ты знаешь, где она сейчас?

— В Албании.

— Она же в Брюссель собиралась! — восклицает отец.

— Там у ее хахаля родня.

— Вот сука!

— Разве имеет значение, где она сейчас? — задаю резонный вопрос.

— Нет, — кряхтит отец. — Но лишний раз подтверждает ее натуру. Столько лет одно сплошное вранье. А я ей — старый дурак — еще верил…

Отец резко замолкает, понимая, что на эмоциях сболтнул лишнего. Я усмехаюсь про себя, но не тороплюсь продолжать разговор. Даже интересно пойдет ли он до конца или даст заднюю.

— Я это… Хотел еще тогда… ну, когда вы приезжали, — начинает запинаться отец. — Хотел поговорить с тобой, в общем. Но не смог. По телефону мне проще. Ты же знаешь, признавать свои ошибки всегда тяжело.

Отец снова замолкает. Я слышу только тяжелое дыхание в трубке. А как он хотел? Заварить такую кашу и без последствий? Так не бывает.

— Это я ее позвал на маминого гуся тогда, — наконец, выпаливает он.

Ну он прямо глаза мне раскрыл на все.

— Я в курсе, — киваю, как будто он видит.

— Не знаю на что я надеялся, — отрешенно произносит отец. — Думал вы помиритесь. Или хотя бы пообщаетесь по-нормальному. Ну так, знаешь, без повышенных тонов. А я бы или мама уж наставили вас на путь истинный, если бы свет надежды промелькнул.

— Очень метафорично, — усмехаюсь я. — Тебе не кажется, что взрослые люди сам способны решить свои проблемы?

— Иногда не способны, — тут же парирует отец. — Иногда злость так застилает глаза, что за ней ничего и не видно. И их нужно только подтолкнуть в правильном направлении.

— Ну и как? Подтолкнул?

— Не надо издеваться, — грустно говорит отец. — Я уже весь себя изнутри съел, места себе не нахожу. У мамы спроси, если не веришь.

— Верю, — снова киваю невидимке.

— А я верил этой пизде, — вдруг разражаешься отец. — Думал ты с ума сходишь и накручиваешь себя. У вас же семья была, ребенок…

— Он взрослее, чем ты думаешь, — парирую я. — А с этой, как ты говоришь, пиздой, я семнадцать лет прожил. Неужели ты думаешь, что за это время не узнал ее как следует?

— Прости меня, сын, — вдруг сокрушается отец. — Я перед тобой сильно виноват. И перед Мишей. Не позови я ее тогда на ужин, может он и не услышал бы всего этого.

— Рано или поздно, он бы понял, что мать в нем не нуждается, — успокаиваю его я. — Хорошо, что он узнал об этом раньше, плохо, что в такой ситуации.

— Да уж, — грустнеет голос отца. — Привози его к нам, а? Я попробую с ним поговорить. Объясню ему что и как. Вдруг он поймет, что ничего не потерял. Мы же его все также любим.

— Хорошо, мы приедем на выходные. Чем черт не шутит… — соглашаюсь я.

— Ты простишь меня, сын? — с надеждой спрашивает отец.

— Я рад, что ты все понял и зла на тебя не держу. Все мы ошибаемся, — мирно говорю я.

— Спасибо, сын. Знай, это были самые тяжелые полгода в моей жизни. Приезжайте в выходные, ладно?

— Договорились.

Я нажимаю кнопку отбоя. На душе так легко становится. Как будто камень упал. Хоть с этим прояснилось все. Не сказать, что ссора с отцом сильно на меня давила, не пятнадцать лет все-таки. Но осадочек неприятный всегда был. Особенно, когда приезжал к ним, внука в гости привозил. Это гнетущее игнорирование друг друга сильно досаждало в моменте.

— Про мать говорили? — раздается голос из коридора.

Я поворачиваю голову. В коридоре стоит Миша в домашнем, с растрепанными волосами и планшетом подмышкой. Руки спрятаны в карманы и всем видом он пытается выражать свою невозмутимость, но во взгляде читается явная тревога.

— Подслушиваешь, значит? — хмурюсь я, глядя ему в глаза.

— Ты слишком громко говорил. Что мне уши затыкать? — сын не отводит взгляд, а с вызовом смотрит на меня.

— Не хами, — поднимаю бровь я.

— И не думал, — делает тоже самое сын. — По-моему хамство это за спиной обсуждать человека и называть ее пиздой.

— Мы, кажется, уже обсуждали тему мата в нашем общении, — строго говорю я.

Миша засовывает руки поглубже в карманы и начинает покачиваться взад-вперед. Явно нервничает, но старается не показать этого. Знает, что я отлично читаю людей и их поведение. Зачем из себя что-то выделывает?

— А я и не матерюсь, — слышу очередной вызов в его голосе. — Я только повторяю то, что ты сказал.

— Тебя это задело? — напрямую спрашиваю я.

— Нет, — тут же осаждается он. — Но я считаю, что нельзя так называть человека, с которым прожил столько времени.

Вот как мы заговорили. Очень интересно. Ну радует, что хотя бы заговорили.

— Сядь, — безапелляционно говорю я и киваю на табуретку у стола.

Миша мешкает. Знает, что такому моему тону нельзя противиться, иначе хуже будет. И, в то же время, хочет показать свою независимость. Внутренняя борьба продолжается недолго. Он тяжело вздыхает и садится на табуретку. Я на секунду ловлю себя на мысли, что он может снова закрыться, если я буду сильно давить. Зря я сбил с него эту спесь. В ней он хотя бы мог высказаться.

— То есть ты считаешь, что данное слово не подходит для твоей матери? — спрашиваю я. Деваться некуда, нужно выводить его из себя, пока окончательно не остыл.

— Она вообще-то моя мать, — кривится Миша. Он не успокоился — отлично.

— И что? Это дает ей право, делать что она хочет и как она хочет?

— Каждый имеет право совершать ошибки. Ты сам так говорил.

— И продолжаю так считать. Только это не было ошибкой. Спланированная акция возмездия — более подходящее определение.

— Ага, еще скажи годами вынашивала этот план, — фыркает Миша.

— План не вынашивала, — соглашаюсь с ним. — Но все это копилось в ней. А потом вырвалось наружу.

— Тебя не поймешь, — Миша скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. — То ты ее пиздой называешь, то защищаешь. Ты уж определись.

— Во-первых, прекрати материться в моем присутствии, — мое лицо немеет и перестает показывать хоть какие-то эмоции. В такие момент я предельно сосредоточен. Все чувства обостряются, а мозг начинает работать на двести процентов. — Иначе, я не посмотрю на то, что ты уже взрослый, схвачу за загривок, спущу штаны и выпорю, как маленького. Сил у меня хватит, поверь. Никакая физическая подготовка не поможет, — Миша напрягается, отводит глаза и начинает нервно потряхивать коленом. — Во-вторых, я не защищаю, а объясняю тебе ее мышление. Поведение, если можно так назвать. То из-за чего все это случилось. А в-третьих, я не враг тебе. Не надо воспринимать каждое мое слово в штыки. Я здесь. С тобой. Если ты вдруг не заметил. Сижу и пытаюсь разговаривать на волнующие тебя темы. А не устраиваю свою личную жизнь за тысячи километров.

— Может быть, потому что она тебе не нужна? — усмехается Миша, разглядывая сахарницу на столе.

— Кто? Твоя мать?

— Личная жизнь!

— Нужна, — округляю глаза я. — Только у меня другие приоритеты на данный момент. Сейчас для меня важнее ты и твое эмоциональное состояние.

— И поэтому ты решаешь свою любовницу ко мне подослать? — снова фыркает Миша.

— Кого-о? — зычно спрашиваю я в полном недоумении.

— Класснуху мою. Ангелину Андреевну. Я, кстати, так и не понял зачем? Думаешь она больше чем ты врубается в то, что происходит?

— С чего вдруг такие выводы? — легкий холодок проходит по спине. Как будто он нас застукал за чем-то запретным. В целом-то, вроде бы ничего не произошло такого. Ну попросил учительницу поговорить со своим учеником, что с того?

— Так ты же теперь ее забираешь с работы и домой отвозишь, — язвит Миша. — В домашнем в школу приезжаете вместе.

— Мы это уже обсуждали, — вскидываю брови я. — Так сложились обстоятельства.

— Даже не хочу знать, что за обстоятельства.

— Так, слушай, — выхожу из себя я. — У твоей Ангелины Андреевны…

— Моей? Или все-таки твоей? — опять язвит Миша.

— Твоей! Прекращай дерзить! — еле сдерживаюсь, чтоб не дать ему подзатыльник. — У нее проблемы с бывшим парнем. Я ей помог от него отбиться в тот вечер, когда ты защищал честь девчонки. Судьба у нас с тобой такая — девчонок защищать. Бывший этот оказался матерым бандитом с солидным прицепом. Мне нужна Ангелина Андреевна, чтобы его поймать. Все! Ни о каких любовницах и речи быть не может. Это опасно для нее, между прочим.

— Речи быть не может, но ты все же отправил ее ко мне с расспросами.

— Не отправил, а просто попросил. Ты закрылся и не хотел со мной разговаривать. Нужно было вызвать психолога из управления? Ты этого хочешь? Они любого раскалывают на раз-два. Отработали бы с тобой так, что и думать про всякую чушь забыл.

— Не нужны мне никакие психологи. И моя мать — это не чушь! — гневно выкрикивает Миша наклоняясь вперед.

— Да? Она тебе хоть раз позвонила с тех пор?

— Звонила, представь себе, — мотает головой Миша. Говорит утвердительно, а жест отрицательный. Выдаешь себя, сын.

— М-м-м, — мычу я, усмехаясь. — Что говорит? К себе зовет?

— Тебя это не касается.

— Так, прекращай ломать комедию и хамить отцу, — резко обрываю его. — Не звонила она тебе и в ближайшее время не позвонит. Тебе больно, потому что ты не можешь понять ее действия, не можешь поверить в то, что она сделала. Но не сомневайся, она всегда такой была. Хочешь ты этого или нет, но тебе придется принять, что ей ты никогда не был нужен.

Миша вскакивает на ноги и почти выбегает с кухни. Кажется, я перегнул.