Глава 31

К сентябрю одуряющая жара спала. Клеточка заметно округлилась, и все чаще замирала, прислушиваясь к жизни внутри себя. Когда началась учеба, она с охотой окунулась в студенческие хлопоты. Правда ездить до института было далековато, но идя на встречу новым реалиям большую часть лекций и даже семинаров проводили в «зуме», так что можно было учиться, сидя на веранде. И все же стоило иногда разминать ноги… Улучив минутку, Секлетинья встала, прогулялась по скрипучим доскам, а потом решительно двинулась в сад. Мелкий дождь утих, остро пахло травой, листьями, и поздними яблоками. Хотелось пить этот воздух, как чай, запастись на всю грядущую долгую зиму…

Поначалу Клеточка даже не поняла, что ее насторожило. Она шла, касаясь деревьев и вдруг… Фигур в черном с алым кантом и языками пламени на рукавах. Горецкий! Не веря своим глазам, девушка остановилась и невольно схватилась за живот:

– Ты? Как?

– Нашел…

Он молча поедал ее глазами, не обходя вниманием живот, Секлетинья так же жадно смотрела в ответ. Горецкий похудел. Черты лица заострились, глаза лихорадочно блестели.

– Зачем? – прозвучало почти эхом.

– Прости! – Соловей рухнул на колени, прижался лицом к тяжелому животу.

Клеточка замерла. Мысли ее метались, как сумасшедшие. Не того ли хотела? Чтобы пришел, осознал, покаялся? Чтобы обнял и был рядом, но… Полгода прошло, она изменилась. В доме готовы детская кроватка, ванночка, стопка комбинезончиков и чепчиков. В ноутбуке звенит зумм – преподаватель собирает студентов на лекцию. Бабуля напевает на кухне, готовя что-то аппетитное и полезное…Как-то вдруг сразу стало понятно, что этот красавец в черной коже не впишется в эту новую жизнь. Но как ему объяснить?

– Антон, вставай! – Секлетинья толкнула его в плечо, и повернулась к дому. – Пойдем в дом, холодно уже!

На самом деле в ее родном городе такая погода в сентябре считалась бы полноценным летом, но здесь люди кутались в шарфы и теплые куртки. Механически, как робот, Горецкий встал, и двинулся за ней к небольшому домику. Внутри было тепло, уютно, пахло травами, сушеными абрикосами, и кофе. Из кухни выглянула немолодая коротко стриженная женщина с незажженной сигаретой в зубах, увидела мужчину, хмыкнула и вышла:

– Познакомишь нас, Клеточка?

– Тетя Галя, это Антон! Антон, это тетя Галя. Она помогла нам с бабушкой уехать из города и купить дом здесь.

Горецкий молча кивнул, оглядываясь. Чисто, сухо, всюду тряпичные коврики, подушки с аппликациями, и к его удивлению – рама с натянутой тканью и лоскутками вокруг.

– Это я увлеклась, – Секлетинья, кажется, немного смутилась, – оказалось, что аппликация – это интересно…

Она провела его по дому. Показала свое учебное место на веранде, кладовку с запасами сушеных ягод, трав, и солений. Рассказала, что ее подушки и коврики охотно принимают в туристический магазин неподалеку.

– Вам не хватает денег? – вскинулся Горецкий.

Финн не посвятил его в подробности исчезновения дочери, но упомянул, что Маргарита Александровна обнулила свои счета.

– Хватает, – отмахнулась девушка, аккуратно усаживаясь за раму, – просто сейчас уже в саду все дела закончились, вот я и занялась, чтобы не скучать.

Соловей тихонечко выдохнул. Найти следы Секлетиньи удалось случайно – помог поиск по фотографии. Внешность они с бабушкой не меняли – так, волосы покрасили, одежду изменили. А в институте делали съемку на первое сентября, и выложили снимки в сеть. Иккон, регулярно мониротящий ресурсы нашел эти фотографии, вышел на учебное заведение, и раскрутил цепочку. Получив листок с новым именем и адресом, Горецкий сначала даже испугался. Нашел. Да. А что, если у Клеточки уже другой? Что если она замужем, счастлива и не желает его видеть? Но помучившись несколько часов решил – как бы там ни было, он должен принести ей свои извинения. И… попросить вернуться. Хотя бы ради Финна. На несколько дней.

Но Антон даже не подозревал о беременности! Когда он увидел ее такую… Уютную, теплую, закутанную в огромный свитер, обтягивающий круглый живот, он замер не зная, как реагировать. Потом соотнес ее бережный шаг, прошедший срок и понял, что отцом с большой вероятностью может оказаться он. А значит… он виноват еще больше, чем думал!

Удивила его и реакция Секлетиньи. Ни слез, ни обвинений. Просто пригласила в дом. Показала свой новый мир, и… детскую. Тут уже стояла кроватка, столик, застеленный толстым зеленым покрывалом, упаковка памперсов, присыпка, стопочка какой-то одежды. В углу – средних размеров простая кровать, тоже аккуратно застеленная.

– Сегодня здесь поспишь, ладно? – сказала Клеточка, и добавила: – поздно уже, а ты устал с дороги. Пойдем покажу тебе душ. Там бритва есть. Скоро ужинать будем…

И все так спокойно, ровно…

Горецкий невольно подчинился ей. Вымылся, побрился, вспомнил, что в кофре есть футболка и спортивные штаны, но грязные – он в них ночевал по дороге сюда. Но обнаружил, что вместе с полотенцем ему сунули огромную синюю футболку в цветочках и коротковатые, но эластичные спортивные штаны.

Когда вышел, Клеточка улыбнулась:

– Так и думала, что тебе пойдет. Это мои, летом носила, чтобы не жарко было. Пойдем есть, бабуля зовет.

За столом Горецкий чувствовал себя неловко, но ароматы от тарелок поднимались сказочные, а он успел проголодаться, да и вообще питался в пути абы как, старательно выжимая из байка километры. После еды, его немного осовевшего отвели в комнату, и погасили свет. Он упал на постель и отключился. Что тому виной – усталость, нервное истощение или что-то еще, но мужчина провалился в сон, даже не укрывшись одеялом.

Проснулся в потоках солнечного света, заливающего комнату. Тяжелое одеяло кутало плечи. Рядом на тумбочке стояла чашка кофе, обещая бодрый день. Он встал, сделала три глотка, и бодро отправился умываться, словно всю жизнь прожил в этом домике. Время оказалось уже обеденное. На круглом столе в общей комнате под полотенцем его ждал поздний завтрак. Очень простой, деревенский и сытный – вареная картошка с маслом и зеленью, соленые огурцы, хлеб, чай, и аккуратно нарезанное сало. Тут же лежала записка: «Клеточка уехала на учебу. Галина ее отвезла, потом зайдут к доктору. Я ушла за хлебом».

После завтрака, Горецкий вспомнил про свой мотоцикл – дошел до сада, перегнал транспорт поближе к дому, пристроил под навес. Вынул из кофра грязные вещи, отнес в стиральную машинку, но включать не стал – решил подождать хозяек дома. Рядом с навесом обнаружил груду не колотых дров, нашел топор, колун, оселок, привел инструменты в порядок и взялся за дело. Так разогрелся, что снял футболку, с удовольствием изгоняя страх из тела тяжелой работой.

Маргарита Александровна вернулась из магазина, глянула издалека на его старания, и вошла в дом. Вышла минут через сорок – развесить на веревке выстиранную одежду. Посмотрела на расколотые чурбаки, и позвала в дом:

– Дрова прихвати, печь протопим, чтобы Клеточка не мерзла. Доктор говорит железа в крови маловато. Фрукты ест, на солнце гуляет, а все не то.

Антон молча нагреб, сколько в руках поместилось и пошел в дом. Сложил в дровницу, понаблюдал, как женщина привычно растапливает печь. И затоптался, не зная, куда себя деть.

– Иди умойся, – поняла его без слов Маргарита Александровна, – сейчас чаю выпьем и пойдем дрова складывать. Чтобы порядок во дворе был.

Они выпили обжигающего ароматного чая с домашним мармеладом:

– Клеточке врач соль и сахар запретил, а вот фрукты – можно, так я и научилась мармелад варить, – похвасталась счастливая бабушка.

Потом они сложили дрова, и едва успели войти в дом – подъехала машина. Галина помогла выйти бледной Клеточке, а навстречу уже спешили Маргарита Александровна и Горецкий:

– Все в порядке? Почему бледная такая? – встревожилась бабушка.

– Хорошо все, ба, – Секлетинья покачнулась, и Горецкий тотчас обнял, и бережно повел в дом. – Кровь брали, а мне что-то нехорошо стало. Устала, и поесть забыла…

– Тогда быстро за стол! – потребовала Маргарита Александровна.

После еды Клеточка прилегла на диванчик в общей комнате, прикрыла глаза, и словно бы задремала. Галина ушла к машине – помыть. Маргарита Александровна – в сад. Они остались в доме одни, и Антон наконец решился – присел рядом, взял в ладони узкую бледную ладошку:

– Клеточка, надо поговорить.

– Слушаю, – она не стала открывать глаза. Да, ее волновало его прикосновение. Хотелось тесно прижаться к мужчине, вдохнуть его запах, надышаться им до одури, прогнать страхи, но…

– Я виноват, что поверил. Иккон помог найти тех, кто тебя оговорил. Они… заплатили.

Клеточка пожала плечами. Ей от мести ни жарко, ни холодно. Она этим неизвестным оговорщикам зла не желала.

– Ты можешь вернуться. Отец и Арина буду рады. Женька очень подрос. Я… дом достроил.

Секлетинье пришлось открыть глаза, чтобы посмотреть на Горецкого, как на маленького мальчика ничего не понимающего во взрослой жизни:

– Антон, а зачем мне возвращаться? У папы и Арины своя жизнь. В гости съезжу когда-нибудь, но сейчас мне летать нельзя, а поездом долго. Да и учеба у меня. Дом твой… Ну так это твой дом. Рада, что ты его завершил. Живи.

– Секлетинья! – Горецкий начал сердиться, – а как же ребенок?

– А что ребенок? – Клеточка улыбнулась и погладила живот, – он скоро родится. Все необходимое у нас есть. Если не хватит – купим.

– И отца ему купишь? – вспылил Соловей.

Вот зря это он! Всю благость из девушки вымело в один миг.

– И отца куплю, если понадобиться! – довольно резко сказала она. – Ты вообще здесь при чем?

– Это мой ребенок! – набычился Горецкий в ответ.

– Дааа? – притворно-удивленно протянула Секлетинья, – а как же моя фальшивая невинность? Как же моя меркантильность? Бедного Антошеньку наглая девица захомутать хотела!

От каждого ее резкого слова Соловей вздрагивал и морщился.

– Да ни черта я не хотела! – взвилась наконец девушка, – Я тебя любила и хотела только твоей любви! А сейчас я от тебя ничего не хочу! Можешь уходить!

Секлетинья отвернулась к спинке дивана, натянула на себя плед и затихла свернувшись калачиком, прислушиваясь к буре, которая поднялась в ее животе. Горецкий вскочил, шагнул к двери. Потом вернулся, встал на колени рядом с диваном и уткнулся лицом в волосы лежащей девушки:

– Клеточка, – с тоской в голосе протянул он, – я ж без тебя умер почти. Тогда и понял, что натворил! Прости меня пожалуйста и… не прогоняй!

Он обнял ее руками, прижал всем телом, не давая пошевелиться. Сглотнув внезапно набежавшие слезы, Секлетинья немного повернулась:

– Если хочешь – оставайся. Но я отсюда никуда не поеду.

– Хорошо, – глухо сказал Горецкий.

Он так и стоял на коленях у дивана, пока Клеточка не засопела ровно, во сне. Потом тихонечко встал, вышел, выкатил байк на дорогу и уже на приличном расстоянии от дома завел мотор. Раз его Клетка остается здесь, Соловью придется позаботиться о корме…