Глава 1
Лена
месяц до побега….
Я открываю глаза за секунду до того, как часы на тумбочке начинают свою тоненькую, вежливую трель.
06:45. Без пятнадцати семь, время, когда мне разрешено существовать.
Я не смотрю на дисплей, я никогда не смотрю, тело просто знает, оно привыкло к этому ритму за три года, как привыкает к хронической боли.
Я лежу неподвижно, разбирая звуки комнаты. Слева от меня слышно дыхание Димы, ровное, глубокое, с легким присвистом на выдохе.
Во сне он стискивает зубы, хотя сейчас вроде бы этого не происходит, но самое важное, что он спит, а значит, наступило мое спокойное время. Это единственный период дня, когда я могу свободно вздохнуть, забыв о наклоне плеч и громкости глотания слюны.
Сдвигая медленно одеяло, выбираюсь из-под простыней аккуратно и беззвучно, чтобы никоим образом не потревожить его сон. Ноги касаются прохладного деревянного пола, отчего тело слегка содрогается. Но дрожь эта вызвана вовсе не температурой воздуха, а осознанием, что лишь твёрдая поверхность под ногами теперь воспринимается мной реальной.
Тапочки остаются на месте, я их не надеваю, потому что их резиновая подошва при ходьбе издаёт глухой, чавкающий звук, который Дима однажды назвал «отвратительным». Ему неприятен этот звук.
Ему вообще не по душе многое, потому что у него ананкастческое расстройство.[1]
Я иду к двери, и моя нога по памяти обходит третью половицу. Она стонет, всегда, даже зимой, когда дерево ссыхается от сухого воздуха отопления, она находит в себе силы издавать этот жалобный, скрипучий звук. Я знаю каждый звук в этом доме, каждую половицу, каждую дверную петлю, каждую ступень.
Я знаю, какой кран капает, если его закрыть на два оборота вместо трех. Я знаю, в каком месте гаражных ворот начинает вибрировать цепь, если температура опускается ниже минуса.
Это знание досталось мне очень дорого, которое я оплачиваю синяками, сломанными чашками и теми ночами, когда я лежу в ванной на холодном кафеле, потому что в спальне больше нет места, где можно было бы спрятаться.
В ванной я запираю дверь, потому что это единственная комната в доме с замком, и Дима терпит его только потому, что однажды к нам приходили сантехники, и он не захотел объяснять, почему его жена не может пользоваться туалетом без сопровождения.
Я слышу, как щелкает язычок, и это звук свободы, такой маленькой и жалкой, пятиминутной свободы, пока я принимаю душ и делаю то, что должна делать каждая жена успешного пластического хирурга в городе Смоленске.
Я раздеваюсь перед зеркалом, и рука замирает на поясе, я смотрю на свое отражение, словно вижу его впервые.
На ребрах с левой стороны, желто-зеленые разводы, как старой акварели, которую забыли на мольберте - напоминание от прошлой недели.
Он схватил меня за талию, когда я поправила стакан на два миллиметра левее, чем ему хотелось. Его пальцы длинные и хирургические, вдавились в мою кожу так глубоко, что я услышала, как хрустнуло что-то внутри, не кость, а что-то другое.
На запястье свежий синяк, идеально повторяющий форму большого пальца, как напоминание о вчерашнем.
Я забыла купить органическое молоко, но ирония в том, что он не пьет органическое молоко. Он вообще не пьет молоко, но я должна была купить его, потому что оно должно быть в холодильнике для гостей. Для тех вечеринок, которые мы устраиваем два раза в год и на которых я улыбаюсь так сильно, что у меня начинает сводить скулы.
Я медленно провожу пальцами по синяку, он почти не болит, мое тело научилось не обращать внимания. Оно перераспределило ресурсы как бюджет, который урезают год за годом, пока не остается только самое необходимое: дыхание, сердцебиение, улыбка, а все остальное — неважно.
Я открываю косметичку, и достаю тональный крем, консилер, пудра. Ритуал, который я могла бы делать с закрытыми глазами, собственно, я часто его и делаю, потому что не могу смотреть на себя в зеркало дольше, чем требуется.
Я начинаю маскировать синяки. Сначала желто-зеленую акварель на ребрах, хоть ее никто не увидит, но я знаю, что она там, и это знание хуже любого взгляда, потом запястье, шею, и все остальное.
Я ношу только водолазки с длинным рукавом, как броню, летние, зимние, всякие. Волосы стягиваю в гладкий, тугой пучок, что бы ни было, ни одного выбившегося завитка.
Дима говорит, что распущенные волосы выглядят «неопрятно» и «по-деревенски». Интересно, он вообще помнит, что я носила распущенные волосы, когда мы познакомились?
Что он сказал тогда, что они напоминают ему «пшеничное поле под ветром»? Наверное, нет.
Я смотрю на свое отражение в полный рост.
Бледное лицо, потухшие глаза, которые когда-то могли зажечь комнату одной улыбкой. Волосы, собранные так туго, что кожа на висках натянута. Бежевая водолазка, которую выбрал Дима, потому что «кричащие цвета привлекают ненужное внимание».
Я не узнаю эту женщину, и на секунду мне кажется, что если я сейчас повернусь, то увижу за спиной ту, другую Лену с репортерским блокнотом и красными туфлями. Лену, которая пила чай с полевыми командирами и спала в спальнике под обстрелом.
Я оборачиваюсь и, конечно же, там никого, только белая плитка, стерильная, как операционная Димы, и как наша жизнь.
Почему я с ним? Этот вопрос я задаю себе каждое утро, стоя перед зеркалом, и каждый вечер, лежа в темноте и слушая его дыхание.
Ответ в нескольких причинах - это коктейль страха, стыда и той страшной ловушки, которую называют «нормальностью». Вначале, три года назад, он был другим или я хотела верить, что другим.
После посещения горячих точек, после всего, что я видела, он показался мне спасательным кругом. Он пластический хирург, который лечит лица и тела, возвращает красоту, дарит людям новую жизнь. Мне, разбитой войной, он показался мне гаванью, где обещал покой. Я так устала быть сильной, так устала считать тела и бояться завтрашнего дня, что его контроль приняла за заботу, его требования - за стандарты, которым должна соответствовать женщина, рядом с таким успешным мужчиной.
А потом, когда первые синяки стали проявляться на моей коже, я уже завязла слишком глубоко, а стыд оказался тяжелее страха.
Как я, военная корреспондентка, которая смотрела смерти в лицо, могла признаться, что боюсь собственного мужа? Как я могла сказать подругам, которые завидовали моему идеальному браку, что идеальная жизнь - это клетка, дрессировщиком которой является мой муж?
Я убеждала себя, что это временно, что я сама виновата, что если буду лучше готовить, лучше улыбаться, лучше молчать, то он снова станет тем человеком, за которого я вышла.
Но тот человек был маской, а настоящий всегда был здесь, просто ждал, когда я окажусь достаточно слабой, чтобы снять эту маску было уже некому. Я осталась и теряла себя по кусочкам, по синякам, по вынужденным улыбкам, по спрятанным шрамам и теперь, когда во мне почти ничего не осталось от меня настоящей, уходить уже было поздно.
Или, может быть, я просто жду того момента, когда во мне снова проснется та девушка в красных туфлях, которая не боялась ни полевых командиров, ни обстрелов, и которая, наконец, перестанет бояться собственной жизни.
[1] Ананкастное расстройство личности (АРЛ) — хроническое и устойчивое нарушение личности, при котором человек испытывает повышенную потребность в совершенстве, порядке, контроле.