Глава 2

Я спускаюсь вниз в 7:15, и у меня есть сорок пять минут до того, как он проснется. Сорок пять минут, когда дом принадлежит мне, когда моя жизнь принадлежит мне.

На кухне все выверено до миллиметра. Я сама создала эту систему не потому, что он требовал, а потому что научилась предугадывать его требования, как животное, понимающее без слов знаки своего дрессировщика. Если я выстрою все идеально, если в доме будет царить порядок, то, возможно, он не найдет за что зацепиться, и возможно, сегодня будет хороший день.

Салфетки лежат под прямым углом к тарелкам, ножи слева от вилок, лезвиями к тарелке, кофе ровно девяносто два градуса. Я измеряю термометром, который купила в магазине для бариста, и Дима не знает об этом, потому что если бы узнал, то нашел бы это смешным. А, может и нет, ведь с ним никогда не угадаешь.

Планшет лежит на столе уже с открытой новостной лентой так, чтобы он мог взять его правой рукой. Прям как в Американских фильмах, где муж любит читать газету по утрам.

Я ставлю новомодную сковороду на огонь. Три тысячи рублей за кусок металла, который жарит яйца ровно так же, как та, что была у меня в Константиновке. Я помню ту сковороду, черную, ободранную, с ручкой, обмотанной изолентой.

Тогда я была счастлива и не понимала этого в тот момент. Я сидела на корточках перед самодельной плитой, в доме без крыши, в городе, где каждую ночь стреляли, и думала, что счастье - это когда у тебя есть горячая вода и нормальная кровать. Какая же я была, дура.

Я разбиваю яйца о край идеальной сковороды, и белок растекается идеальным кругом, желтки ровно по центру.

Я умею делать идеальную яичницу-глазунью, идеальный кофе и быть идеальной женой. Я не умею только одного, это помнить, кто я такая.

Гости всегда говорят, что у нас «атмосферный дом», что пахнет уютом и стабильностью, но никто не знает, что этот запах - запах клетки, просто клетку позолотили и назвали «домом мечты».

Я режу апельсины для сока, потому что Дима не пьет магазинный, говорит, что в нем «химия». В его мире есть четкое деление - натуральное и химическое.

Я давно уже перестала быть натуральной. Я стала химическая. Состав: тональный крем, консилер, пудра, водолазка с длинным рукавом, улыбка. Срок годности: не определен. Условия хранения: при температуре не выше его настроения.

В 8:00 я слышу шаги на лестнице. Я узнаю их за километр, твердые, уверенные, каждая пятка ставится с такой точностью, будто он проходит по разметке операционной. Дима не ходит, он марширует по жизни, как по коридору своей клиники, где все подчиняются его правилам.

Я замираю у плиты, делая вид, что все мое внимание, это яйца, но мое чувство обостряется до предела. Мои нервные окончания, как локаторы прощупывают воздух. Слух обостряется до такой степени, что, кажется, я слышу движение пылинок в воздухе. Он на мгновение останавливается на верхней площадке, проверяет, висит ли картина ровно. Я слышу, как он поправляет ее, легкое движение дерева по стене, а потом он спускается дальше, и каждый шаг приближает его ко мне.

Он входит на кухню, и воздух меняется. Я не знаю, как это объяснить, как будто он меняет плотность, вязкость, состав.

Я стараюсь дышать тише, потому что глубокие вдохи слишком выделяются. Мои лёгкие словно требуют слишком много пространства, лучше стать незаметнее и меньше.

Дмитрий застывает в проёме двери. Его взгляд ощупывает мою спину, плечи, шею, но он не разглядывает меня, он оценивает взглядом всё вокруг.

- Доброе утро, - говорит он.

Его голос низкий, бархатный, с легкой хрипотцой. Голос, который заставляет пациенток подписывать согласие на любые операции. Голос, который когда-то заставил меня поверить, что я встретила мужчину - защитника. Пффф, какая ирония.

- Доброе утро, - отвечаю я, не оборачиваясь.

Он подходит ближе, и я слышу его одеколон с сандалом и чем-то цитрусовым. Дорогой, французский, он пахнет деньгами и контролем.

Он формально целует меня в щеку, и мой желудок сжимается так сильно, что на секунду я чувствую фантомную в нем боль. Я уже знаю эту разыгранную карту, если он целует на ночь, это плохо. Если целует утром, это хуже, потому что утренний поцелуй означает, что он уже все решил. Он уже знает, что будет сегодня вечером, и он уже выбрал, за что.

- Ты прекрасно выглядишь сегодня, - говорит он.

Я на секунду закрываю глаза, это не комплимент, а всего лишь засечка. Он проверяет, на месте ли тональный крем, не просвечивают ли синяки, достаточно ли я накрашена, чтобы соответствовать его статусу.

- Спасибо, - отвечаю я.

- Кофе?

- 92 градуса.

Он садится за стол, и я слышу, как он берет планшет. Я стою спиной, накладывая яичницу по тарелкам, и чувствую его взгляд на затылке.

Три года проверки, и я до сих пор не сдала ни одного экзамена на отлично, потому что идеал для него, это движущаяся мишень, и Дима всегда меняет правила.

- Салфетки, - говорит он.

Я оборачиваюсь и смотрю в панике на стол. Салфетки лежат на своих местах, под прямым углом к тарелкам.

Я проверяла трижды, я всегда проверяю трижды.

- Что с ними?

- Угол тупой, не прямой.

Я подхожу ближе и понимаю, что угол действительно чуть скруглен на полградуса, может быть, на градус. Достаточно, чтобы он заметил, и я провалила экзамен.

Я поправляю салфетки, стараясь не дрожать, под его пристальным взглядом.

- Прости, - говорю я, спокойным, ровным голосом.

Идеальная жена извиняется за то, что мир мужа не идеален.

Он не отвечает, а просто улыбается, словно говоря: «Хорошая девочка», но, не произнося это в слух.

Я ставлю перед ним тарелку. Яичница-глазунья и идеальный апельсиновый сок. Он ест медленно, аккуратно, промокая губы салфеткой после каждого куска. Я стою у плиты и смотрю в окно.

- Не забудь, завтра ужин с Тарасовыми. Ты обещала приготовить тот пирог со смородиной.

- Я помню.

- Смородина в прошлый раз была слишком кислой.

- Я добавлю больше сахара.

Он отодвигает тарелку, на которой нет ни единой крошки. Идеально чистая тарелка, в отличие от меня с синяками, которые исчезают через неделю, и шрамы, которые никто никогда не увидит.

Он встает, поправляет галстук, смотрит на себя в зеркало в прихожей. Я смотрю на него со стороны. Высокий, широкие плечи, идеальная осанка, улыбка, которую пациентки называют «ослепительной». Костюм за двадцать тысяч рублей и часы за двести.

Мой муж - он же мой тюремщик и мой палач.

Он берет ключи, и в последний момент, уже стоя в дверях, оборачивается:

- Ты забыла про молоко.

Я замираю. Молоко, которое он не пьет, но которое должно быть в холодильнике.

- Я куплю сегодня.

- Не забудь.

Дверь закрывается, и я слышу, как он открывает гараж, как заводит машину, как выезжает на дорогу. Я стою неподвижно, считая секунды. Пять, десять, двадцать, тридцать.

Машина сворачивает за угол, и звук двигателя затихает.

Я выдыхаю. Воздух выходит из легких со свистом, как из проколотого шара и я прислоняюсь к столешнице, закрывая глаза. Руки дрожат, теперь, когда он ушел, они могут дрожать. У меня есть целый день, чтобы собрать их обратно к его возвращению.

Я смотрю на салфетки, которые лежат на полградуса на не тот угол.

Я выравниваю их идеально. На всякий случай.