Глава 20

Клим

Входя с охапкой дров, первым делом замечаю её стоящей возле печи.

Я готовился ко всему чему угодно, к крикам, истерике, испуганному телу, съёжившемуся в уголке комнаты, прячась от собственного страха… Но никак не к нормальной человеческой реакции.

Она стоит босая на прохладной поверхности пола, облачённая в мою рубаху, большую ей раза в три. Короткие, светловолосые пряди свободно спадают на плечи, лицо бледное, глаза окружают тёмные круги, отчётливо проступающие на фоне впалых щёк.

И она тоже пристально наблюдает за мной, как и я за ней.

У нее нет паники в глазах, поиска пути к отступлению, подсчётов расстояния до выхода или оценки шансов убежать быстрее, чем я успею настичь её. Просто спокойно замерла на месте, держа в руке старенькую кружку с трещинкой, над которой клубится тёплый пар, и неотрывно смотрит мне прямо в лицо.

Ее взгляд скользит по моему лицу. Я чувствую его физически, как он проходит по скулам, по подбородку, останавливается на глазах, а потом на шраме.

Меня изнутри охватывает напряжение каждый раз, когда наступает этот миг. Один и тот же сценарий повторяется вновь и вновь, сначала быстрый взгляд, затем затаённое дыхание, после отторжение, сострадание или формальная дистанция.

Я уже давно свыкся с таким отношением. Безразличие стало моим спутником. Моему шраму уже пять лет, он давно превратился в неотъемлемую деталь моей личности, как этот лес вокруг, как стены моего дома, как моё собственное одиночество.

Однако её реакция отличается.

Её глаза останавливаются на рубце дольше обычного, и я готовлюсь к привычной реакции людей, но ничего подобного не случается.

Она изучает мой шрам, а потом что - то словно открывает нечто близкое для нее самой. Ни ужаса, ни пренебрежения, ни праздного интереса, ничего такого, что испытывают посторонние, случайно столкнувшиеся с последствиями чужой жизни. Что-то совсем иное отражается в её взгляде. Как будто бы к ней приходит осознание чего – то личного. Словно она разглядывает отражение своей собственной истории.

Я не понимаю этого, не понимаю, почему она не боится, не нервничает, а рассматривает меня так, будто я не чужой мужчина в лесу, а кто-то, кого она ждала.

Потом она улыбается.

Я видел много улыбок. Женщины улыбаются, когда хотят что-то получить, улыбаются, когда хотят, чтобы ты ушел, или когда хотят, чтобы ты остался. Я научился различать их, как различаю следы на снегу. Эту улыбку я не знаю.

Она не требует внимания, не обороняется, не льстит. Просто настоящая, живая улыбка, возникающая спонтанно, непроизвольно, неподконтрольно ей самой. Такую улыбку нельзя не подделать, не изобразить, как будто она вспомнила, что так можно улыбаться, хотя давно перестала ею пользоваться.

Её взгляд прямой, внимательный, лишённый всякой защиты и настороженности, внезапно задевает глубже, чем я предполагал. Женщина не испытывает страха передо мной, моим шрамом, одинокой лесной избушкой и самим фактом нахождения здесь вдвоём. В её глазах читается отсутствие тревоги вообще, и такое чувство, что всё самое ужасное, что могло с ней произойти, уже случилось ранее.

И вот именно сейчас она решает заговорить.

- Не хочешь чаю?

Ее голос звучит тихо и слегка охрипло после сна, без обычной приветливости, обращенной к посторонним людям. Просто, словно между нами существует давняя близость, будто бы она каждое утро обращается ко мне именно так. Словно не случайная путница, найденная в лесу, а хозяйка этого дома, печи, чайника, всего, что здесь есть.

Мое сердце внезапно замирает, буквально останавливается на миг.

Физически ощущаю короткую заминку, провал внутри грудной клетки, а следом резкое болезненное сотрясение, возвращающее ритм обратно. Стараюсь подавить возникшее чувство, удерживаю его, сжимая крепко-крепко. Словно сдерживая опасный раскалённый уголь, способный прожечь всё, что выстраивал годами.

Понимаю, что для моей личной безопасности, она обязательно должна покинуть мой дом.

Не имею понятия, кем она является и почему убегает. Однако, уверен лишь в одном, ей здесь ни место. Я не хочу ничего менять в своей жизни, поэтому пусть отдохнет, подлечится, и я выведу ее к людям, здесь не приют.

Всё моё богатство сводится к маленькой избушке, запасу дров да одиночеству, ставшему родным. Привык жить один, давно утратил умение находиться среди людей.

Если позволю себе ощутить аромат свежезаваренного чая и присутствие другого человека рядом, позволю осознать то, как она спокойно стоит у моей печки в моей одежде, бесстрашно глядя прямо на меня, то не сумею отпустить её, а отпускать придётся непременно.

Беру себя в руки.

Чувствую, как вновь приходит привычная строгость, мышцы плеч напрягаются, выражение лица обретает знакомую закрытость. Надеюсь, она не разглядела за одну короткую секунда мою внутреннюю слабость, когда сердце дрогнуло, услышав её голос. Но теперь ей уже не удастся узнать меня больше, проникнуть дальше внутрь моих мыслей. Я не допущу этого и, уже привычно закрываю себя внутри.

- Чай, - произношу я ровным, приглушённым голосом, лишённым эмоций. - Допивай чай, поешь, а потом я выведу тебя к трассе. Там ходят машины.

Замечаю мгновенное изменение на ее лице, лёгкой тенью меняется выражение лица. Едва заметная вспышка огорчения, но затем все возвращается, возражений я не слышу. Вопросов тоже нет или просьб задержаться, лишь тихое согласие, неспешное движение головы вверх-вниз, словно принятие решения, которое она уже заранее приняла сама.

- Хорошо, - тихо отвечает она и ставит рядом со мной ещё одну чашку с горячим напитком.

Я беру стакан и делаю глоток, смотрю на нее поверх стакана. Она стоит у окна, лицом к свету, и снег падает за ее плечами крупными хлопьями. Моя рубашка на ней, моя кружка в ее руках, ее присутствие здесь и мое расшатанное спокойствие. И мне нужно, чтобы она ушла. Сейчас. Пока я еще могу это сказать и не пожалеть.

- Как тебя зовут? - спрашиваю я.

Потому что надо же как-то называть человека, которого вытащил из леса.

Девушка разворачивается ко мне, свет мягко касается её лица, и я впервые ясно различаю глаза. Усталые, потускневшие, потерявшие блеск, но внутри них всё равно сохраняется крошечная искорка жизни, едва уловимая, но не затухшая, не смотря ни на что.

- Лена, - говорит она.

Я коротко киваю, фиксируя в памяти произнесённое имя. Зачем оно вообще нужно? Всё равно скоро уйдёт, помнить ни к чему.

- Пей чай, Лена, - говорю я. - Потом я отведу тебя.

Я подхожу к печке и отворачиваюсь, подбрасываю дрова, хотя они еще горят. Я делаю это, чтобы не смотреть на нее, чтобы не видеть, как она стоит в моей рубашке и смотрит на шрам, который почему – то не пугает ее. Чтобы не чувствовать, как что-то ворочается в груди и начинает быстро биться, что-то пытается вырваться наружу, что-то, что я закрыл на сто замков, чтобы выжить.

Она молча пьет чай, продолжая стоять около окна.

И я уже знаю, что этот образ будет в моей голове дольше, чем я хотел бы.