Глава 19

Лена

Я просыпаюсь от тишины.

Это первое, на что регистрирует мозг, еще до того, как я открываю глаза. Здесь нет звуков, ни ровного дыхания Димы справа от меня, ни тиканья часов на тумбочке, ни приглушенного гула шоссе за окном.

Тишина такая плотная, что она давит на барабанные перепонки, и это непривычно до боли, до звона в ушах, до паники, которая поднимается откуда-то из глубины позвоночника.

Я открываю глаза.

Взгляд прикован к потолку, это не гладкий гипсолит и не белоснежная ровность, а грубо обработанные деревянные доски с потемневшими узлами и глубокими щелями, полными многолетней пыли. Несколько мгновений всматриваюсь в эти трещины, тщетно стараясь вспомнить, что произошло, и где я очутилась. В сознании лишь пустота.

Медленно поднимаюсь на локтях.

Все тело пронзают тупая боль и ломота, словно после долгой езды в жестком кузове грузового автомобиля, когда тебя швыряло туда-сюда, а затем бесцеремонно сбросило на твердый пол. Мозг пронзает яркая вспышка фар, отчаянный голос девушки, бег сквозь лесную чащу, а дальше провал.

Осматриваю комнату, чуть – чуть приподнимаюсь.

Крохотная тесная каморка едва вмещает простую кровать. Открытая дверь, ведущую в соседнюю комнатушку с убогим столом посередине и старенькой буржуйской печью в углу. Косяки стен обнажают шершавое дерево без краски, на стенах висят рога - лосей? Я в этом не разбираюсь.

На столе тусклая старая керосинка, возле стены охотничий нож в потертых кожаных ножнах, рядом стопка пожелтевших от времени книжек, а за окном бескрайний густой лес, где вечнозелёные сосны увенчаны белыми снежными шапками. На улице медленно падает снег, нереальными крупными хлопьями, и в этом есть что – то сказочное и завораживающее.

Домик лесничего.

Я понимаю это интуитивно, как понимают животные, в какую нору их затащили. Запах смолы, дров, сухой травы, старого железа, запах человека, который живет здесь один, давно и привык к тишине. Хозяина в доме нет.

Прислушиваюсь внимательно, никаких звуков присутствия человека, лишь треск огня в печи, да размеренное постукивание снежинок в окно.

Я медленно спускаю ноги с кровати. Пол холодный, дощатый, с щелями, в которые можно разглядеть темноту под домом. На мне мужская рубашка, фланелевая, клетчатая, до колен, она пахнет табаком и хвоей. Чужая рубашка на моем теле, и это почему-то не пугает меня, хотя наверно должно было бы.

Я встаю, мои ноги немного дрожат, но держат. Я делаю шаг, другой, третий до самой печки. На плите стоит старый эмалированный чайник, синий, с облупившейся краской и сколотым носиком, а рядом кружка, с заваркой. Я беру чайник и смотрю, что внутри есть немного воды, поэтому ставлю его на печку, и этот бытовой жест возвращает меня к реальности, что я оказывается жива.

Чайник начинает постанывать, сначала тихо, потом настойчивее, потом вода закипает, и пар валит из носика, оседая на стенке металла маленькими каплями, которые тут же скатываются вниз. Я снимаю чайник, завариваю чай, щедро, по-русски, как когда-то в ДНР, когда не было ни сковородки, ни кружки. Просто кипяток, заварка и жестяная банка.

Я беру кружку в руки, грею ладони, и в этот момент слышу шаги на крыльце.

Тяжелые, уверенные, с хрустом снега, который проваливается под тяжелым ботинком. Я замираю с кружкой в руках, и сердце делает кульбит где-то в горле, потому что я не знаю, кто войдет в эту дверь.

Дверь открывается.

На пороге появляется мужчина. Он сгибается под тяжестью охапки дров, которые сложены так высоко, что его лица почти не видно. Он переступает порог, и я вижу, как напрягаются его плечи, как он удерживает эту гору дров одной рукой, чтобы прикрыть за собой дверь, не выпуская тепло. Дрова падают в плетеную корзину с глухим стуком, и он наконец выпрямляется во весь рост.

Мы замираем, глядя друг на друга.

Он высокий, выше, чем Дима на полголовы, шире в плечах, массивнее. Ему около тридцати пяти, может, чуть больше. Русые волосы, растрепанные, с прядями, выбившимися из-под вязаной шапки. Скулы жесткие, волевые, подбородок с легкой щетиной, которая уже перестала быть щетиной и стала почти бородой. Глаза, я замечаю их в первую очередь, еще до всего остального. Серые, светлые, с каким-то звериным прищуром, глаза человека, который привык смотреть настороженно, привык всматриваться вдаль и различать движение там, где другие видят только тишину.

А потом я замечаю шрам.

Он тянется от левого виска к уголку рта, пересекая скулу глубокой, неровной бороздой. Кожа вокруг него светлее, натянута, и я вижу, что когда-то это был страшный разрез от ножа, осколка или звериного когтя, не важно. Важно другое, что глядя на этот шрам, я не чувствую ни жалости, ни отвращения, ни того вежливого отстранения, которое диктуют правила приличия.

Я смотрю на него, и вдруг меня накрывает пониманием, таким резким и ясным, что перехватывает дыхание. Этот шрам напоминает мой, только не на лице, а там, где никто не видит, под ребрами, на сердце.

На душе, которую три года резал скальпелем Дима, миллиметр за миллиметром, слой за слоем, и он затянулся вот такой же неровной, грубой тканью. Его шрам не делает его уродливым, а наоборот он делает его настоящим. Он говорит: «Меня ранили, но я выжил. Я ношу это на своем лице, и мне нечего скрывать».

Я смотрю на этого мужчину, на печку, которую он вероятнее всего всю ночь топил, чтобы я не замерзла. Смотрю на чужую фланелевую рубашку, в которую он переодел меня, пока я была без сознания, и вдруг чувствую, как что-то оттаивает у меня в груди. Что-то, что я считала замерзшим, умершим, что-то, что похоронила три года назад.

Он красивый, но не той идеальной, стерильной красотой Димы, от которой хочется мыть руки. Он красив красотой живого человека со шрамом, со щетиной, со снежинками, тающими в волосах. Он стоит в дверях своего дома, смотрит на меня, и в его взгляде нет ни вопроса, ни требования, ни проверки. Просто тишина, просто его присутствие.

Я смотрю на него, и губы сами складываются в улыбку. Ту улыбку, которую я уже забыла, не искусственную, а настоящую. Ту улыбку, что принадлежала девушке, которая не боялась ничего на свете, которая была свободна и жила настоящей жизнью.

Чайник парит на плите, и пар поднимается к потолку, смешиваясь с запахом хвои и дыма. Я сжимаю кружку и говорю просто, без страха, без расчета, без защиты:

- Не хочешь чаю?