Глава 18

Сторожка встречает меня теплом, я никогда не гашу печь, когда ухожу на обход. Небольшой домик из толстого бруса, с низким потолком и маленькими окнами, пахнет деревом, сушеными травами и табаком. Я устроился лесником пять лет назад, когда ушел от людей, когда понял, что не могу больше смотреть в их глаза. Не могу видеть, как они шарахаются от меня на улице.

Не могу просыпаться по ночам от собственного крика и видеть в зеркале лицо, которое пугает даже меня самого.

Я проношу женщину в комнату и кладу на старую кровать, накидываю сверху одеяло и временно выхожу, чтобы подбросить дрова в печь.

В доме горит керосиновая лампа, хотя электричество в сторожке есть, но я люблю лампу, люблю этот живой, теплый свет, который не режет глаза. Как свет в блиндаже, когда сидишь и ждешь рассвета, не зная, доживешь ли до него.

Я ставлю чайник, достаю из шкафчика чистую тряпицу, таз с водой и возвращаюсь к женщине, сажусь на корточки рядом.

Осторожно, стараясь не причинять лишней боли, начинаю осматривать. Лицо все в ссадинах и кровоподтеках, лоб рассечен, но неглубоко, кровь уже запеклась. Глаза закрыты, а под ними синие круги, такие глубокие, будто она не спала неделями, губы потрескались и обветрены.

Заканчивая с осмотром, я выпрямляюсь и отхожу к окну. Зажигаю сигарету, затягиваюсь глубоко, с хрипом. Руки дрожат, но не от холода. Этот тремор я получил после контузии, он проходит, когда я спокоен, сейчас я не спокоен.

Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Шрам тянется по лицу, белый, неровный, как молния, которая застыла на коже. Я помню, как медсестра в госпитале впервые увидела меня без бинтов. Она ахнула и отшатнулась, потом извинилась, покраснела, отвела глаза, но я уже тогда все понял, что буду выглядеть иначе. Я выглядел, как чудовище.

И даже, когда я снял форму, даже когда уехал в эту глушь, даже когда остался один, я не перестал им быть.

Я докуриваю сигарету, тушу в жестяной банке, служащей пепельницей, возвращаюсь к женщине.

Осторожно, очень осторожно, начинаю раздевать ее, чтобы осмотреть. Снимаю грязный мокрый свитер и футболку, и мои руки замирают.

Много синяков расположено на ее теле, на ребрах, на животе, на спине. Старые, желто-зеленые, почти зажившие, и новые лиловые, багровые, те, что появились недавно.

Новые - скорее всего, при аварии, но те, старые…

Я знаю эти синяки, я видел такие на женщинах, которых пытали в плену. На тех, кого били не для того, чтобы получить информацию, а для того, чтобы сломать, чтобы сделать послушными и, чтобы они забыли, кто они на самом деле.

Достаю из аптечки шину, которую держу на всякий случай, мало ли что в лесу может случиться. Аккуратно, привычными движениями фиксирую сломанную руку. Для меня это привычное действие, на войне нам часто приходилось вправлять вывихи друг друга, перевязывать раны, ампутировать пальцы под обстрелом, когда ждать хирурга было некогда, все это делали мы с боевыми товарищами. Женщина стонет от моих действий, но не открывает глаз.

Я перевязываю рассеченный лоб, смазываю ссадины, потом отношу мокрую одежду к печи, развешиваю сушить. Нахожу в шкафу свою старую рубашку, фланелевую, мягкую, и осторожно, не глядя на синяки, надеваю на нее, укрывая одеялом.

Чайник к этому времени закипает, и я завариваю крепкий чай, добавляю меда. Подношу кружку к ее губам, приподнимая голову.

- Пей, - говорю я. - Маленькими глотками.

Она не открывает глаз, но пить начинает. Медленно, с трудом, как ребенок, который учится глотать после болезни.

- Хватит, - говорю я. - Потом еще.

Я опускаю ее голову на подушку, поправляю одеяло. Сажусь на табуретку у печи, наливаю себе чаю, закуриваю очередную сигарету и думаю о женщине, что лежит на моей кровати в соседней комнате.

Я не хочу знать, кто она, не хочу знать, от кого бежит, и почему на ее теле столько синяков. Я хочу, чтобы она, побыстрей поправилась и ушла, чтобы я снова остался один, снова стал частью этой тишины, а не частью чужой боли.

Провожу рукой по рубцу, снова переживая тот день целиком. Вспоминаю, как меня пытали, вставляя осколок, за осколком в лицо, мгновенную тьму перед глазами от собственной крови, ощущение металла в коже лица. И как судорожно извлекаю эти кусочки руками, считая их одним за другим, лишь бы сохранить рассудок, всего девять кусочков. Доктора сделали всё возможное в госпитале, однако вернуть прежнее лицо, как и прежнюю жизнь, уже было невозможно.

Покидая больницу, полагал, будто худшие испытания миновали. Ошибся тогда сильно. Настоящий кошмар начался после возвращения домой. Взгляды прохожих немедленно обращались в сторону, дети пугливо вскрикивали, женщины осеняли себя крестом, мужчины неловко уходили прочь.

Безуспешно искал работу, но везде получал одни отказы. Понял вскоре, что моя нормальная жизнь осталась там далеко и разделилась на «до» и «после». Обычные люди предпочитали бы не вспоминать о том, что происходит там, глядя на моё обезображенное лицо.

Я уехал в лес. Здесь никто не смотрит на мое лицо, никто не боится меня. Здесь я просто человек, который знает каждую тропу, каждое дерево, каждую птицу. Я - лесник Клим, а не тот обожженный солдат, от которого шарахаются на улице.

И теперь эта женщина, когда она проснется, взглянет на мою внешность, и я снова прочитаю в её взгляде привычное выражение - страх, неприязнь, жалость. Сколько раз уже сталкивался с таким взглядом, больше не верю иллюзиям. Она не будет исключением.

Потушив окурок, подошёл к своему старинному ламповому приёмнику, включаю его редко, исключительно вечером, чтобы услышать последние известия. Настраиваюсь на волну. Глухой голос издалека доносит сообщение о розыске женщины, исчезнувшей после ДТП.

- ... серый автомобиль загорелся на месте аварии. Внутри нашли мёртвое женское тело. Устанавливают личность жертвы. Предположительно водитель покинул место трагедии. Приметы разыскиваемой: светловолосая молодая женщина, около тридцати лет, среднего роста. Просьба ко всем, кто обладает информацией…

Я выключаю приемник и смотрю на женщину в комнате. Светлые волосы, тридцать лет. Я подхожу, наклоняюсь и всматриваюсь в ее лицо. Ссадины, грязь, синяки, но возраст угадывается.

- Так это тебя ищут? - спрашиваю я.

Она не отвечает.

Позвонить властям, сдать находку, это вариант простой и безопасный. Решилась бы проблема сама собой, вернулся бы к прежней спокойной жизни.

Но я не сделаю этого, потому что знаю одно, если она бежала, значит, ей было от кого бежать. Если ей было от кого бежать, значит, возвращать ее туда, откуда она бежала, пока нельзя. Надо ее оставить и подлечить, надеюсь, что мое решение не принесет мне проблемы и не разрушит ту жизнь, которую я так долго строил.

- Выздоравливай, - говорю я тихо. - А потом уходи, у тебя своя дорога, а у меня своя.