Глава 24

Лена

Первый день я провела, наблюдая за ним. Он был спокоен, будто ничего не произошло. Я ждала, когда он скажет что-то резкое, выскажет свое недовольство или хотя бы намекнет о чем-либо, но он молчал. Его поведение сбивало с толку, он не злился, не напоминал о произошедшем, не расспрашивал о моей жизни. Вместо этого он продолжал жить своей жизнью, как будто ничего для него не изменилось.

Воду Клим приносил два-три раза в день, в зависимости от потребления. Ходил куда-то недалеко от домика. Я предположила, что скорей всего там был незамерзающий источник. В доме в углу был умывальник, в который добавлялась горячая вода. Мне нужно было решиться и попросить Клима на время отгородить угол хотя-бы какой-нибудь тряпкой, чтобы можно было вечером немного омываться, но боялась быть навязчивой со своими просьбами. А может быть, у него здесь была и баня, только я об этом пока не знала.

Но на второй день я поняла, что не могу просто сидеть и ждать недельного срока. Дима всегда считал, что я должна оправдывать его ожидания, быть идеальной во всем. В его доме каждая минута моего присутствия должна была быть наполнена смыслом, иначе я теряла его уважение. Я должна была готовить, улыбаться так, чтобы никто не мог придраться, и молчать, когда это было нужно.

Поэтому на второй день я проснулась рано, пока он еще спал, свернувшись на старом потрепанном диване. В шкафу нашла крупу и поставила вариться кашу. Аромат разнесся по кухне, и он проснулся. Долго смотрел на меня, словно пытаясь понять, что происходит, а я ждала его реакции.

- Каша? - спросил он, наконец, приподняв бровь.

- Да, - ответила я, не оборачиваясь. - Я подумала, что ты может быть будешь есть и кашу, а ни только картошку.

Он ничего не сказал, но сел за стол, и поставила тарелку перед ним. Он начал есть молча, без «спасибо», без комментариев. Я села напротив, мы ели в тишине.

И эта тишина была непривычной. Она не давила, не требовала объяснений или оправданий. Она была естественной, как воздух или снег за окном, но в этой тишине было что-то успокаивающее.

На третий день я вышла во двор.

Он колол дрова. Я смотрела из окна, как топор взлетает над его головой, как мышцы перекатываются под старой фланелевой рубашкой, как поленья разлетаются с сухим, чистым треском. Я смотрела, и во мне поднималось желание быть полезной, не просто стоять у окна и смотреть, а выйти туда, к нему, в снег и мороз, и сделать хоть что-то, хоть чем-то себя занять.

Я надела ботинки, его куртку, которая висела у входа, и вышла.

Он заметил меня не сразу. Я стояла в нескольких шагах, смотрела, как он работает, когда он поднял голову, в его глазах мелькнуло удивление.

- Замерзнешь, - сказал он.

- Научи меня, - сказала я.

Он взглянул на мои руки. Тонкие, бледные, с едва заметными синяками, которые только начали исчезать. Он, казалось, хотел что-то сказать, но сдержался. Вместо этого он протянул мне топор.

- Держи так, - сказал он, показывая. - Ноги шире. Спина прямая. Не бей, а направляй. Топор сам сделает работу, если ты не будешь ему мешать.

Я встала, как он сказал, занесла топор и ударила. Полено качнулось, но не раскололось. Я ударила снова, и снова.

На четвертый раз оно разлетелось на две неровные половины, и я выдохнула, чувствуя, как горят ладони, как дрожат руки.

- Получилось, - выдохнула я, и улыбнулась.

- Хорошо, - сказал он. - Еще.

Я колола дрова весь день. Несмотря на мороз, пот стекал по лицу, но я не сдавалась. Клим стоял рядом, наблюдая за мной, иногда молча поправлял, показывал. Иногда брал топор и делал сам, чтобы я поняла, как правильно. Иногда собирал дрова и уходил за дом, куда была протоптана тропинка.

-Там баня? - спросила я.

- Да.

-Там есть ручей? - опять спросила я.

-Да.

Мы не разговаривали, но между нами было что-то, что не нуждалось в словах. Его руки, которые один раз коснулись моих, чтобы поправить топор в руках. Тут же он отдернул руки, как будто испугался, что сделал что-то не так.

Я наблюдала за ним, когда он рубил дрова и немного завидовала ему. Он был человеком, который жил по-настоящему, работал в свое удовольствие, в отличие от меня, которая в последнее время, просто существовала. Он не боялся испачкаться, не боялся боли, не боялся черной работы.

У Димы были идеальные руки, хирурга, с длинными пальцами, ухоженными ногтями, кожей, которую он мазал кремом два раза в день. Его руки оставляли синяки на моем теле, которые были не видны под тональным кремом. Руки Клима оставляли следы, но только на дровах.

Дима почти сломал меня, почти обезличил меня, но теперь я, наблюдая за Климом, чувствовала, что где-то глубоко внутри что-то начинает меняться. Уверенность в себе, энергия жизни, исходящие от него, проникали в меня, согревая изнутри и даря надежду на будущее, еще пока маленькую, но надежду.

*****

Клим

На третий день она решилась выйти во двор.

Я уловил звук осторожных шагов, едва слышимых, хотя теперь она чувствовала себя уже более себя свободно, чем в первый день.

Не поворачиваясь, я продолжил рубить дрова, осознавая её присутствие неподалёку. Ждал молча. Заговорит ли первой? Или уйдёт обратно? Чего бы мне хотелось сильнее, я сам не понимал.

- Научи меня, - сказала она.

Я обернулся и увидел её. Она стояла передо мной в моей куртке, которая была ей велика, рукава свисали, а полы почти доходили до колен. Волосы, собранные в небрежный пучок, слегка растрепались и падали на лицо. Её взгляд был устремлён прямо на меня, без косметики, без маски, которую она носила в первый день, когда я её встретил. Она выглядела по-другому, более живой.

Я посмотрел на её тонкие, хрупкие руки, и в голове мелькнула мысль: «Топор тяжёлый, она не справится».

Я должен был сказать «нет», увести её в дом, потому что это не её дело. Но потом я заметил её глаза, в них горел огонь, который я не мог описать. Это было не просто упрямство или желание, в них была решимость. Она хотела доказать что-то не только мне, но и себе.

- Держи так, - я протянул ей топор, и встал рядом.

Это оказалось ошибкой, я осознал это ещё раньше, чем успел хоть что-то сделать.

Я крепко взял её руки в свои грубые, шершавые, и её пальчики казались, настолько хрупкими, что я опасался сильно сдавить. Я осторожно перехватился покрепче, повернул топор лезвием вниз, показывая, как правильно удерживать инструмент, чтобы случайно не повредить ладонь.

И в этот миг я ощутил её аромат.

Но вовсе не парфюмерный шлейф, потому что в доме не было духов. И не запах дешёвого хозяйственного мыла, потому что мы пользовались одним и тем же мылом.

Это был ее естественный аромат, смешанный с морозной утренней прохладой и запахом леса. Мгновение, всего лишь на одно мгновение я прикрыл глаза. За эту крошечную долю секунды весь мой привычный мир словно перевернулся. Я потерялся в пространстве.

В этой минутной заминке она осталась стоять, прильнув ко мне, держа топор, ничуть не испугавшись.

Ее тело было напряженно, и я ощущал, как учащённо, но уверенно бьётся её сердечко. Она совершенно не испытывала страх передо мной. Совсем не боялась незнакомца в глухом лесу. Незнакомца, лицо которого вызывало тревогу у окружающих, и, от которого, при встрече, прохожие отворачивают лица.

На меня лавиной обрушилось чувство, которого давно уже не испытывал, которое позабыл.

Чувство теплоты, но не той, которую дарит огонь очага или солнечный свет. Теплоты, которая шла от неё самой, от её нежной кожи, лёгкого дыхания, спокойствия и открытости во взгляде.

Резко возникшее желание обнять её, стало непреодолимым. Мне захотелось закрыть глаза и задыхаться от аромата её волос, перестав осознавать собственное существование. Хотелось ощущать её рядом, чтобы это мгновение растянулось бесконечно долго, и чтобы она смотрела иначе, ни со страхом, который видел раньше. Мне хотелось...

Но внезапно меня пронзила мысль, острая, будто нож в сердце или пуля во тьме. Испугался сам себя - своим чувствам, желаниям, понимая, каким могу стать, позволив девушке согреть меня своим теплом.

Но этого мне нельзя позволить, я ни для нее – человек, прошедший ад войны, человек с внешними и внутренними шрамами, привыкший обходиться без тепла, ласковых прикосновений, без надежды на будущее. Скоро она уйдёт, как уходили другие, предавали, оставляя лишь боль, ощущение потери.

- Не бей так, - сказал я, отступая на шаг. - Направляй. Топор сам сделает работу.

Она ударила, полено качнулось, но не раскололось. Я видел, как напряглись ее плечи, как она сжала зубы, как в глазах вспыхнуло раздражение. Она ударила снова и снова. На четвертый раз полено разлетелось, и я услышал, как она выдохнула.

И впервые я увидел, как на ее лице промелькнула, радостная маленькая улыбка, как будто она не рубила дрова, а выигрывала в лотерею. В этой маленькой радости, мне захотелось поддержать ее.

- Хорошо, - сказал я, и добавил - Еще.

Она колола дрова до самого вечера. Я стоял рядом и молчал, иногда показывал, как правильно, иногда уносил дрова для бани, о которой ей не успел сказать. А иногда просто смотрел, как она борется с каждым поленом, как ее дыхание становится ровнее, как движения - увереннее.

Мы находились рядом и молчали, как будто, так и должно быть, а когда вернулись в дом, я просто подбросил дрова в печку, слушая, как она возится на кухне. Сейчас, когда она немного привыкла к дому, она готовила ужин, не спрашивая разрешения, а просто делала, как будто имела на это право. Как будто этот дом стал ее.

Я смотрел на огонь и не прогонял чувство комфорта и уюта рядом с кем-то. Впервые за много лет я позволил себе не прогонять.