Глава 25

Лена

На пятый день он сказал: «Пойдем, научу стрелять».

Я смотрела на него, не понимая. Стрелять? Зачем? Он прочитал вопрос в моих глазах и ответил коротко, как всегда:

- На случай, если зверь придет.

Я не спросила, какого зверя он имеет в виду. Медведя, который выходит к человеческому жилью в поисках еды? Или тех зверей, в черном, которые могут вернуться в любой момент? Может быть, и то, и другое.

Может быть, зверь - это тот, от которого я бежала всю свою жизнь, и он знал это, даже не спрашивая.

Мы вышли в лес на небольшую поляну, окруженную соснами, где снег лежал ровным, нетронутым слоем. Он достал старое ружье с деревянным прикладом.

- Смотри, - сказал он.

Он зарядил ружье, поднял его и выстрелил. Короткий сухой хлопок заставил меня мгновенно содрогнуться всей кожей, этот звук пробудил воспоминания о войне, бомбежках и детских криках, от которых не удавалось избавиться спустя годы. Тело мое напряглось моментально, и он уловил мою реакцию, взглядом. Его внимание было неизменно острым.

- Испугалась?

- Просто привычка, - ответила я спокойно.

Не задавая вопросов о природе этой привычки, он молча передал мне свое ружьё.

- Держи, приклад в плечо и не закрывай глаза. Дыши ровно, выстрел должен стать продолжением выдоха.

Я подняла ружьё. Оно оказалось тяжёлым, холодным и словно чужим. Держа оружие так, как мне показали, я плотно приложила приклад к плечу и навела мушку на дерево, стоящее вдали на противоположной стороне поляны.

- Закрой глаза, - прошептал он тихо, приблизившись вплотную сзади, и я почувствовала аромат леса и костра от него.

- Дыши спокойно…. вдох... выдох. Усмири сердцебиение, а когда почувствуешь готовность, плавно выдохни и целься выстрелом.

Я кивнула и закрыла глаза, концентрируясь на своем дыхании, а потом выдохнула, открыла глаза и нажала на спуск.

Отдача ударила в плечо, и я не удержала ружье, которое дернулось, выстрел ушел в снег. Я выругалась сквозь зубы, тихо, по-русски, слова, которые вынырнули откуда-то из времен Константиновки. Когда мы с Катей ругались в голос, потому что патроны у наших ребят закончились, а до темноты нужно было убраться из города. Он услышал, и я заметила, как уголок его рта дрогнул, хоть это была еще не улыбка, но уже почти.

- Еще, - сказал он.

Снова и снова я нажимала на спусковой крючок. День близился к закату, мое плечо ныло, пальцы окоченели, однако мне удалось попасть в цель. Всего один раз.

От дерева откололась крохотная щепочка, и я уловила его скупое одобрение:

- Отлично.

Всего одно короткое слово, но оно оказалось такое весомое, такое приятное и нужное.

Мы возвращались к дому в сумерках. Он шел впереди, я за ним, по его следам, чтобы не проваливаться в снег. Я смотрела на его спину широкую, надежную, и вдруг поймала себя на мысли, что впервые за много лет я иду за мужчиной и не боюсь. Не боюсь, что он обернется и ударит. Не боюсь, что надо думать, что сделала что-то не так, не боюсь, что меня накажут. Я просто иду, снег скрипит под ногами, небо над нами темнеет, и где-то вдалеке ухает филин.

Этот мужчина впервые дал мне почувствовать себя защищённой, сильной и свободной. Я видела, как он насторожённо ведёт себя со мной, вижу, как неловко прячет шрам, словно боится, что я испугаюсь и убегу.

Но он для меня был хорошим человеком, привлекательным не только внешне, но и душой.

Дима был не первым моим мужчиной, хотя и стал единственным законным супругом.

Однако Клим отличался ото всех прежних мужчин. Он, за все то недолгое время моего нахождения у него, никогда не критиковал мои поступки, не осуждал и не высмеивал ошибки, не пытался заставить соответствовать чужим ожиданиям. Нам даже не нужно было много разговаривать друг с другом, мы понимали всё молча, интуитивно чувствовали потребности друг друга.

За это время я осознала простую истину, что к Диме у меня никогда не было настоящей любви, а лишь - иллюзия безопасности и обеспеченного будущего. Настоящие же чувства оказались совсем другие... тихие, нежные, настоящие.

- Клим, - сказала я.

Он остановился, но не обернулся, я видела, как напряглись его плечи.

- Спасибо, - сказала я. - За все.

Он постоял секунду, потом продолжил идти. Не ответил, но я знала, что он услышал.

*****

Клим

Я учил её стрелять, и каждая пуля отзывалась болью внутри меня.

Её тело содрогалось после каждого выстрела. В тот миг, когда приклад ударял ей в плечо, а эхо выстрела разрезало лесную тишину, она напрягалась, словно знала наперёд, что резкий шум означает боль. Это было заметно уже в первый день, когда она неожиданно дернулась от звука моего топора, будто бы испугавшись. Но старалась сделать вид, что всё нормально. Она думала, я не заметил, но я заметил все.

Я не задавал вопросов, потому что не хотел узнавать правду. Беспокоился, что узнав подробности ее прежней жизни, не сумею подавить в себе гнев, закипающий во мне всякий раз, когда замечал, как осторожно ступает она мимо старых скрипучих досок пола, поправляет вещи, которые никто не трогал, или пугливо застывает, едва заметив моё резкое движение.

Боялся, что давняя ярость, замороженная глубоко внутри, прорвётся наружу и разрушит всю мою новую жизнь.

Я учил ее стрелять и видел, что с каждым выстрелом она становилась все увереннее. Исчезла нервозность рук, плеч не дергалось, глаза больше не зажмуривались перед спуском крючка. Её прогресс поражал быстротой обучения, словно от этого зависела ее жизнь, словно опыт борьбы за выживание давно стал частью её натуры. Смотрел на неё теперь совсем иначе, видел не хрупкую девушку, найденную на дороге испуганной и потерянной, бледной и с пустым взглядом. Я видел другую девушку, изменяющуюся у меня на глазах. Как будто из куколки гусеницы появляется постепенно бабочка, еще не окрепшая, еще не расправившая крылья, но уже подходит время и она больше не может находиться в клетке куколки. Но вот когда расправленные крылья отвердеют, тогда она без колебаний улетит.

Она выругалась, когда промахнулась. По-русски, грязно, как мужик и я чуть не улыбнулся.

В ней просыпалось что-то живое, что-то, что не вязалось с идеальным образом той женщины, что я видел на фотографии.

Я хотел спросить, откуда она знает такие слова, хотел спросить, кто она была до того, как стала той, кого ищут люди в черном.

Но я не спросил, потому что сопротивлялся самому себе. Я знал, что если она начнет рассказывать, я не смогу остановиться и захочу узнать о ней все.

Когда мы вернулись в домик, она отправилась на кухню заниматься приготовлением ужина. Я задержался возле печи, занялся разборкой и чисткой ружья. Из кухни тянуло ароматом лука и картофеля, она тихо, почти неслышно, что-то пела.

Сидя рядом с огнем, я прислушивался к этому звуку и неожиданно почувствовал учащённое сердцебиение. Оно возникло вовсе не от волнения или беспокойства, а лишь потому, что сейчас я слышал её песню на своей собственной кухне, в моем домике. Потому, что рядом был человек, с которым мне впервые было комфортно, потому, что впервые я был не одинок.

Поднявшись, я направился к старому, потускневшему зеркалу, закреплённому возле входной двери. Оно давно покрылось мутной плёнкой, и почему оно здесь висит, я даже не мог вспомнить.

Смотрясь в зеркало, долго всматривался в своё лицо и чувствовал, будто встретился с незнакомцем. Нет, отметина на лице оставалась на месте, те же глаз, ничего не выражавшие.

Изменилось нечто иное, едва уловимое, что-то внутри, появившееся за последнее время. Неведомая живая сила словно проникла вовнутрь и стала растекаться по венам и сосудам. Отвернувшись от зеркала, вспомнил, когда посмотрел после операции на себя в зеркало. Вспоминал года, когда перестал смотреть в отражающие поверхности, осознавая, что не могу принимать самого себя таким, каким стал. Однако сейчас, вновь повернувшись к зеркалу, продолжал пристально разглядывать собственное изображение.

Я думал о ней, о девушке по имени Лена. О том, как она вчера убирала в доме, тихо, аккуратно, без лишнего шума. Она сложила мои книги в стопку, не потому, что я просил, а потому, что они лежали в беспорядке.

Она вымыла окно, которое я не мыл годами и поставила на стол сухие травы, которые нашла в шкафу, связала их простой ниткой и поставила в стакан с трещиной. Я смотрел на эти травы и не мог оторвать взгляда.

Я думал о ней, и я понимал, что я чувствую, это не благодарность или жалость, это что-то большее. Она, только один своим присутствием заставляет меня жить дальше.

Но я понимал, что как только она уйдет, все может вернуться – затворничество, одиночество. Она должна уйти, у нее своя жизнь, своя война, свои битвы. А я лесник, который забыл, как общаться с людьми, но в этой глуши она не должна оставаться. Я помогу ей первое время, помогу ей найти себя и выжить. Может быть, за это время, и я изменюсь, пока она рядом.

Я стоял перед зеркалом, смотрел на свое отражение и впервые за много лет не отворачивался. Я позволил себе видеть то, что есть, не прятал взгляд, не убегал. И в этом тоже была ее заслуга.