Глава 26

Лена

Мне снился Дима.

Это был не обычный сон, не тот, где я бегу по коридорам бесконечного дома, где каждая дверь ведет в новую клетку. Это было воспоминание, самое первое, то, с чего все началось.

Я стою в своей старой квартире. Собираю чемодан, на мне красные туфли и джинсы с дыркой на колене.

Я улыбаюсь, потому что не знаю еще, что через год перестану улыбаться. В дверь звонят, я открываю, на пороге стоит Дима с цветами и с той самой ослепительной улыбкой. Он говорит:

- «Я обещал тебе ужин».

Я смеюсь:

- «Ты опоздал на два часа».

Он пожимает плечами:

- «Хирург не может уйти, пока операция не закончена. Ты же понимаешь».

Я беру его за руку, и его пальцы сжимают мои крепко, почти больно, но я не замечаю боли, потому что думаю, это от волнения.

Я не знаю еще, что это первый захват, первый раз, когда его рука оставляет на моей коже след, который я не замечу до утра.

Во сне я вижу себя со стороны. Я смотрю, как она - та, прежняя закрывает дверь за Димой, как улыбается ему, как позволяет себя обнять, и хочу крикнуть ей: «Беги! Не открывай! Не верь!».

Но она не слышит, она смотрит на него влюбленными глазами и не видит того, что вижу я.

Не видит, как его улыбка не доходит до глаз, как его рука на ее талии сжимается чуть сильнее, чем нужно, и как он оглядывает ее квартиру, уже оценивая, что выбросит, что заменит, а может быть вообще лишит ее этого убежища.

- Беги! - кричу я. - Пожалуйста, беги!

Она оборачивается и смотрит прямо на меня. Она знает, что я, это она, и она улыбается мне, той самой улыбкой, которую я похоронила три года назад.

- Слишком поздно, - говорит она. - Теперь ты, это я.

Я кричу.

Я не слышу своего крика, но я слышу его во сне, как что-то далекое, чужое. Я чувствую, как горло разрывается, как воздух выходит из легких, как тело выгибается от ужаса, который взрывается внутри меня.

Дима стоит за спиной той, другой, и его рука уже сжимает ее запястье, и я знаю, что сейчас будет. Синяк и молчание на три года.

Я кричу, и кто-то трясет меня за плечо.

Я вырываюсь, бью, царапаюсь, потому что я знаю, что это он, что он нашел меня, что он здесь, в этой комнате, в этом доме, и сейчас все начнется снова.

- Тихо. Тихо, это я.

Голос проникает в мое сознание, низкий, спокойный, чужой. И понимаю, что это не Дима, и это ни его голос. Открываю глаза.

Комната, почти темная, немного озарена светом за окном, за которым светит луна, и ее свет падает на лицо человека, который сидит рядом со мной на краю кровати.

Он не касается меня, его руки лежат на коленях, а пальцы сжаты. Он сидит так, чтобы я видела его, чтобы понимала, что здесь нет угрозы, но не вторгается в мое пространство, не давит.

Клим.

Я смотрю на него, и мое дыхание постепенно выравнивается. Сердце все еще колотится где-то в горле, руки дрожат, щеки мокрые от слез, которых я не помню.

Но я смотрю на него, и страх отступает, пусть и ни сразу, ни полностью. Но отступает, потому что он здесь, потому что он просто сидит рядом и ничего не говорит. Не говорит «все хорошо», потому что это неправда. Не говорит «успокойся», потому что это невозможно. Не касается меня, потому что понимает, что сейчас любое прикосновение будет болезненное.

Он просто сидит рядом, молчит и ждет.

Впервые за последние три года я осознаю, что свободна от страха наказания за свою уязвимость. Здесь никто не воспользуется моим состоянием против меня. Никто не отвергнет, не прогонит, если проявлю себя чрезмерно громко, эмоционально или живо. Моя душа раскрывается навстречу этому человеку, позволяя слезам свободно течь по щекам.

- Это сон, - произношу я охрипшим голосом.

Клим лишь утвердительно кивает головой. Принимает мой сон, мою боль, мое прошлое. Он просто кивает, и я понимаю, что он знает, знает, что такое просыпаться с криком. Он знает, что такое бояться собственной памяти. Он знает, что есть вещи, которые нельзя рассказать словами, но их можно только пережить заново каждую ночь, пока однажды они не перестанут тебя убивать.

- Ты посидишь со мной?

Мой голос звучит неуверенно, едва различимо. Вместо просьбы звучит предложение, словно говорящее: «Мне страшно одной, но я не вправе требовать твоего присутствия».

Он не произносит ни слова, однако остаётся сидеть там же.

Вместе мы находимся в этой темноте, и мне отчётливо слышно его ровное дыхание. Мой взгляд скользит по его силуэту, подсвеченному лунным светом снаружи окна, мимолетно отмечая его рубец на коже лица. Но я и сразу не воспринимала его как физический дефект, для меня он никак не влиял на внешность Клима. Теперь же, спустя время, он воспринимается как символ опыта, говорящий о том, что и этот мужчина прошел через боль, через одиночество и через бегство от себя самого.

Хотя я ничего не знаю о его жизни, интуитивно понимаю, что наши судьбы похожи по сути своей, два искалеченных жизнью человека, научившихся выживать в одиночестве. Мне очень хочется помочь ему вытащить из себя того, настоящего Клима, сильного, надежного и уверенного в себе человека. Потому что рядом с ним, я, та Лена, которой я когда-то гордилась.

Опёршись спиной о стену, я наблюдаю за ним, расположившимся неподалёку. По мере того, как проходит время, ощущение тревоги, накапливавшееся годами, постепенно рассеивается. Страх ещё присутствует, укоренившись глубоко внутри, но уже уступает дорогу новому чувству уверенности и свободы.

Тихо обращаюсь к нему:

- Клим...

Поворачивая голову ко мне, я ловлю его взгляд, ясный, спокойный и понимающий.

- Спасибо, что ты остался, - благодарю я.

Несколько секунд длится пауза, после чего он тихо произносит:

- Я не уйду.

Эти короткие слова звучат убедительнее любых обещаний вечности или верности. Сейчас важно одно, сегодня ночью он рядом, и мне этого вполне достаточно.

Закрыв глаза, я погружаюсь в полусон, ощущая его близость, тепло его тела и спокойствие, исходящее от него. Постепенно страх утрачивает власть надо мной, уступая место мягкому успокоению, впервые за долгие годы. Но кошмар, который приснился все, равно сразу не уходит, не дает мне уснуть.