Глава 27

Клим

Я услышал ее крик сквозь сон.

Я сплю чутко, привычка, которая осталась с тех времен, о которых я не говорю. Каждый шорох, каждый скрип возвращал меня в реальность.

Но этот крик был другим. Ни тот звук, который издают, когда пугаются мыши или тени за окном. Это был крик человека, которого убивают, который падает с высоты и знает, что никто не поймает. В этом крике было что-то животное, первобытное, крик, когда из сердца вырывают кусок.

Я вскочил, не помня себя, и пересек комнату в три шага, распахнул дверь в ее комнату, даже не подумав постучать. Плечо ударилось о косяк, но боль пришла и ушла, не задержавшись в сознании. Я ворвался в темноту, и первое, что я увидел, как она металась на кровати, как в агонии.

Волосы разметались по подушке, лицо белее снега за окном, губы шевелятся, но я не разбираю слов. Ее руки хватали воздух, пальцы сжимались и разжимались, будто она пыталась ухватиться за что-то, что ускользало от нее. Она кричала во сне глухо, надрывно, как зверь, попавший в капкан, как человек, которого заживо хоронят.

Я направился к кровати, половица под моей ногой скрипнула, но она не проснулась. Для нее сейчас внешние звуки ничего не значали, по сравнению с тем, что происходило у нее внутри.

Я сел на край кровати и аккуратно коснулся ее плеча, пытаясь разбудить, но и так она не проснулась.

Ее тело выгнулось на кровати, пальцы вцепились в простыню, и я услышал имя. Она произнесла его с таким ужасом, с такой ненавистью, с такой болью, что у меня свело челюсть.

- Дима.

Я замер, это имя человека, который оставил синяки на ее теле, человека, от которого она бежит. Человека, который послал за ней полицию и своих ищеек в черном. Сейчас я запомнил это имя и впитал его, как губка впитывает влагу.

Я пока не знал, что с ним сделаю, если когда-нибудь встречу, но я знал, что это имя теперь живет во мне, в том темном углу, где я прячу все, что держу под контролем, не давая выйти наружу. Все то, что способно убивать.

Она снова закричала, глухо, надрывно, и не выдержав, потряс ее.

- Тихо. Тихо, это я.

Мой голос прозвучал ни так, как я разговаривал с собой в лесу или, которым командовал когда-то, в другой жизни.

Это был голос, который я не слышал от себя годами - тихий, мягкий, успокаивающий. Голос, которым я не говорил ни с кем с тех пор, как... Я оборвал мысль. Не сейчас, не об этом.

- Лена, - сказал я громче. - Проснись. Ты в безопасности. Ты в моем доме. Никто тебя не тронет.

Я больше не касался ее, сидел неподвижно, как статуя, как изваяние, как часовой на посту, и говорил. Говорил словами, которые я даже не думал, что знаю, что умею говорить так, как заклинание, говорил все, что приходило в голову. Лишь бы она меня услышала.

- Ты сейчас находишься в лесной избушке. Меня зовут Клим, я лесник, который нашел тебя. Тебе ничего не угрожает. Здесь никто посторонний не появится, я сам позабочусь обо всём. Понимаешь мои слова? Теперь ты в полной безопасности.

Она дернулась, всхлипнула, и распахнула глаза.

Она смотрела на меня, и я видел, как ее зрачки расширяются, сужаются, расширяются снова, пытаясь сфокусироваться. Она не узнавала меня, смотрела на меня, и я видел, как ее мозг лихорадочно перебирает варианты, где я, кто это, опасно ли, бежать или прятаться. Ее дыхание было частым, поверхностным, пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки. Губы дрожали, по щекам текли слезы, она плакала во сне, плакала так долго, что лицо было мокрым, я не слышал ничего, кроме последнего громкого крика.

Я сидел неподвижно, а она смотрела на меня долго. Секунду, минуту. Может быть, целую вечность, но я лишь молчаливо ждал, и постепенно видел, как меняется ее лицо.

Страх у нее еще не уходил, но он отступал, ее дыхание становилось глубже, а плечи опускались. Потухшие ее глаза, которые я видел в первый день, постепенно загорались. Она возвращалась из того мира, где ее убивали, она возвращалась в этот реальный мир. В мой дом, мелькает мысль, что и в мою жизнь.

- Приснилось, - сказала она.

Она смотрела на меня, и я видел, как она пытается улыбнуться, но у нее не получается.

Я кивнул и не стал ничего спрашивать, потому боялся, что та тьма, которую я заморозил много лет назад, вырвется и сожжет этот дом дотла. Я боялся, что если услышу имя Дима еще раз, то я встану, пойду, и буду искать его, пока не найду, и тогда...

Я не додумал эту мысль, а толкнул ее опять в тот темный угол. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила и я выдохнул.

- Посидишь со мной? - спросила она.

Это был не вопрос, это была просьба. Такая тихая, такая робкая, что я едва расслышал. Я не сказал «я никуда не уйду», я просто не ушел.

Я сидел на краю ее кровати, не касаясь, не глядя на нее, просто присутствовал. Она лежала на спине, закрыв глаза, и я видел, в лунном свете, как под веками движутся зрачки, она не спала, но и не была здесь. Тот мир до конца не отпускал ее.

Я посмотрел на ее лицо, на ее губы, которые чуть шевелились, будто она все еще разговаривала с кем-то во сне. На ее руки, которые лежали поверх одеяла, тонкие, бледные, с желтоватыми следами на запястьях.

Я смотрел на эти следы и чувствовал, как в груди поднимается что-то тяжелое, горячее, незнакомое. Гнев? Я не злился много лет. Ярость? Я забыл, что это такое. Но сейчас, глядя на ее запястья, на эти бледные отпечатки чужих пальцев, я чувствовал, как внутри поднимается что-то взрывной волной, из той глубокой ямы.

Она пошевелилась, открыла глаза и посмотрела на меня. Долгим, тяжелым взглядом, я не отвел глаза. Я смотрел на нее, и впервые за много лет я не прятал то, что чувствую. Я не знал, что она видит в моих глазах. Надежду? Страх? Желание? Я не знал. Я знал только, что не могу отвести взгляд.

Она смотрела на меня, и вдруг ее губы дрогнули в небольшой улыбке.

- Ты не спишь, - сказала она.

- Нет, - сказал я.

- Ты всегда не спишь?

- Часто.

Она кивнула, как будто понимала, как будто знала, что такое не спать по ночам, потому что сны страшнее яви.

- Расскажи мне что-нибудь, - сказала она вдруг.

- О чем? - спросил я.

- О чем угодно, – пожала она плечами. - О лесе или о том, как ты здесь оказался? О чем-нибудь, что не связано с..., - Она не договорила и не сказала - «с прошлым», «с болью», но я понял.

Я не привык рассказывать о чем-либо, а уж тем более говорить о себе. Я специально выбрал эту глушь, чтобы забыть, как говорить, но она лежала, смотрела в потолок и ждала, а я не мог отказать.

- Здесь был старый лесник, - начал я.- Он жил в этом доме пятьдесят лет. Знал каждое дерево, каждую тропу, каждый ручей. Когда я пришел сюда, он уже собирался на пенсию, к внукам. Он научил меня всему, научил слушать и любить лес. Вот и вся история.

Я замолчал, потому, что не знал, что дальше рассказывать, да и это все, что я мог ей рассказать. Моя жизнь была скучна и не наполнена яркими эмоциями, они остались там, на войне, в окопах, с умершими товарищами.

Она не стала дальше спрашивать, а просто закрыла глаза. Я уж подумал, что она заснула, но через минуту она сказала тихо:

- Я была военным корреспондентом. В Константиновке. Я видела такие вещи, от которых люди сходят с ума, но я не сошла. Я думала, что я сильная, прошедшая многое, а потом встретила его. И оказалось, что я себя совсем не знаю: я слабая и безвольная, слабее всех, потому что не могла уйти. Три года каждое утро я смотрела в зеркало и не узнавала себя, не понимала, где потерялась я. Каждую ночь я молилась, чтобы он не пришел в спальню. А утром красила синяки тональным кремом и улыбалась. Три года….я ненавижу себя за это.

Она говорила тихо, ровно, как будто читала чужую историю. Оказалось у нас намного больше общего, чем я думал. Не только военное прошлое, но и боль, что сидит внутри нас.

- Ты не должна себя ненавидеть, - сказал я, злясь. - Ты выжила и это главное.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

- Ты тоже выжил, - сказала она, кивнув головой на мой шрам.

Я не ответил, потому что не готов был рассказывать свою историю. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас

Но дальше она не настаивала, и просто кивнула, как будто поняла.

- Спокойной ночи, Клим, - сказала она.

- Спокойной ночи, - ответил я.

Она закрыла глаза, и через минуту ее дыхание стало ровным, глубоким. Я сидел на краю кровати, смотрел на нее и понимал, что мне отчего-то хорошо и спокойно. Лена была красива, но не той красотой, которую создают пластические хирурги, а той, настоящей, не прикрытой, которая появляется, когда человек, наконец перестает защищаться. Когда он позволяет себе быть уязвимым, когда становится самим собой.

Я смотрел на нее и понимал, что за это короткое время я непроизвольно впустил ее к себе в душу и, что теперь не смогу ее отпустить. Что бы ни случилось, и кто бы ни пришел, я не отдам ее. Не только потому, что она стала для меня необходима, как воздух, но и потому, что ни один человек не должен испытывать ту боль, что испытала она. Потому, что тот человек, посчитавший себя Хозяином ее жизни – мразь и не должен ходить по этой земле. Наказанием для него буду я, встав на его пути.

Она вошла в мою жизнь, изменив ее, показав, что я тоже человек, а не чудовище, от которого все отворачиваются.

Я сидел на краю кровати до тех пор, пока за окном не начало светать и смотрел, как первые лучи солнца касаются ее лица, и думал о том, что это, наверное, самое красивое, что я видел в своей жизни.

Я осторожно встал, поправил одеяло, которое сползло на пол. Посмотрел на нее еще раз перед тем, как выйти в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к косяку лбом. Я стоял так долго, слушая, как бьется мое сердце. Я был жив. Впервые за много лет я был по-настоящему жив.

Я пошел на кухню, поставил чайник, достал из шкафа крупу. Я готовил завтрак. Впервые за много лет я готовил завтрак не для себя.