Глава 10

Мария

Я лежу, не открывая глаз, и пытаюсь понять, что сейчас чувствую. Осознание, что это не проекция больного мозга и не сон, обрушилась с новой силой. Их двое, а это значит, что я переспала практически сразу с двумя. Как такое могло со мной произойти? Ещё вчера папина дочка, скромная девственница, а сегодня блядь, прыгающая из постели в постель. И то, что я не знала, думала, что это один и тот же человек, совсем не освобождает меня от чувства стыда и брезгливости по отношению к себе. Должна была понять. Должна была почувствовать. Сердце должно было взбрыкнуть, намекнуть, что это не Дан.

Они сидят оба в моей квартире, и ждут начало дележа. Я, как тушка мамонта, выставленная на витрину, ждущая торгов, в которых либо купят целиком, либо распилят на части. Не хочу быть мамонтом. Хочу зарыться в землю, спрятаться в пещеру, испариться из этой комнаты. Мама, папа, зачем вы улетели? Сколько же я натворила, получив свободу. И не нужна она мне больше. Маленькая я ещё.

— Машунь, открой глазки, — тихий голос Дани, или не Дани, наполнен беспокойством, и у меня щемит в груди от боли, вызываемой каждым словом. — Хочешь пить? Может таблеточку принести?

Веки отяжелели, в глаза, как будто, насыпали песок. С трудом размыкаю и сталкиваюсь с темнотой. Белая футболка, значит это мой второй любовник. Докатилась. Идентифицирую мужчин по цвету одежды. Шуршание сбоку, куда я не в состоянии повернуть голову, и в поле бокового зрения попадают чёрные штаны. Глубоко в мозгу играет песенка про гусей, правда серого и белого, и её мотив клюёт по вискам, заставляя морщиться.

— Хочу, — не узнаю свой голос. Он скрипит, как несмазанная телега, но, сглотнув, я продолжаю говорить. — Хочу, чтобы вы ушли, и больше никогда не появлялись в моей жизни.

— Малыш. Может ты выслушаешь меня? Позволишь объяснить? — Даня чёрный подходит ближе и дотрагивается до руки.

— Объяснить что? Как вы попользовались мной? Вдвоём? — голос начинает прорезаться, добавляя визгливые нотки в хрип.

— Всё не совсем так, Машунь, — Даня белый хватает вторую руку и страшно зыркает на свою копию.

— Конечно всё совсем не так, — выдёргиваю руки и сажусь, двигаясь к спинке кровати, увеличивая безопасное расстояние. — Я слишком мягко выразилась. Всё до банальности просто. Сначала потрахал один, пользуясь моей наивностью и неопытностью. Ему понравилось, захотелось поделиться. Затем передал эстафетную палочку братцу, устранившись на неделю. У вас же, наверное, пожизненная привычка делиться? Зачем ты приехал, Дан? Сделать мне побольнее? Растоптать? Мордой ткнуть в грязь, в которую меня затянули? Что я вам сделала? Зачем вы так со мной?

— Малыш, ты не права, — Даня чёрный трёт руками лицо и с болью в глазах смотрит на меня. — Я приехал…

— Смешно, — перебиваю его, истерично смеясь. — Ты даже не потрудился выучить моё имя, в отличии от своего братца. Не хочешь усложнять свою жизнь лишними именами? Конечно, «малыш» применимо для всех. Господи. Какая я была дура.

— Маш. Ты не дура, — беленький кладёт свою лапу мне на ногу и сжимает. — И никто тобой не пользовался, и…

— Вон! — дёргаю ногой, сбрасывая лапу. — Пошли вон! Или я вызову полицию!

На этот раз они послушно оставляют меня одну, и я предаюсь самобичеванию, закрывшись в ванной и встав под душ. Враньё, что вода всё смывает. Нательную грязь — да, а душа так и остаётся немытой, и сколько не выдавливай гель, сколько не три до красноты мочалкой, запах дерьмеца так и продолжает бить изнутри. Не получив облегчения от прохладных потоков воды, заворачиваюсь в полотенце, и не снимая его, возвращаюсь в кровать. Заледенелость, обосновавшаяся в груди, медленно и верно распространяется по всему организму, вызывая онемение ног и дрожь в зубах. Я смертельно устала и хочу спать. За последнее время я так мало спала, ведя слишком активную половую жизнь, что веки наливаются свинцом, и голова отключается от болезненных переживаний. Подумаю об этом потом, когда высплюсь и восстановлюсь.

Который раз за сегодня открываю глаза? Или это уже завтра? За окном стемнело, накрыв город мутным от фонарей покрывалом. Щупаю рукой поверхность тумбочки в поисках телефона, и вспоминаю, что он должен быть где-то там, сама не знаю где. Спускаю ноги и от головокружения заваливаюсь назад.

— Давай, Маша. Ты можешь, — шепчу, делая вторую попытку встать. — Ты баба сильная. Вон двоих потянула. Что для тебя встать и добраться до кухни.

Голова как будто услышала и снизила амплитуду кружения. Кое как, по стеночки, доползаю до кухни и присасываюсь к крану, с жадностью промачивая горло. И наплевать, что она отдаёт хлоркой, настолько живительный эффект, избавляющий от тошноты. Телефон нахожу в сумке, валяющейся в коридоре, снимаю блокировку и охреневаю от количества звонков. Сто восемьдесят шесть. Из них сорок три от родителей, а остальные от братьев — акробатов, чтоб им пусто было. На часах три часа ночи, так что обхожусь с родителями смс и снова ложусь спать. Завтра. Всё завтра.

В таком анабиозе провожу четыре дня. Всё сводиться к разовому приёму пищи, осточертевшей своим однообразием, тремя подходами ко сну, сократившемуся от переизбытка до двух часов, и длительному стоянию у окна. С высоты четвёртого этажа я хорошо проглядываю двор, который поражает своей однообразностью. Они приходят каждый день. По одному и вместе. Сидят на заборчике и смотрят с надеждой в окно. Каждый день на их лицах новые кровоподтёки, ссадины и ушибы. Каждый день их встречи заканчиваются мордобоем. Я этого не вижу, но точно знаю, видя столько ненависти в их глазах.

Конец лета, а у меня поздняя осень. Кажется, от сырости постоянно зябко, от пасмурности клонит ко сну, от серости стонет душа. Через три дня вернуться родители, и мне придётся сильно стараться делать вид, что ещё конец лета.

Звонок в дверь отвлекает от окна, и я неспеша иду открывать. Взгляд в глазок натыкается на цветы, занимающие пол лестничного коридора.

— Что вам надо? — задаю вопрос, держа руку на закрытой двери.

— Доставка цветов, — весёлый голос молодого парня.

— Уходите, — я злюсь, хотя парень не виноват.

— За них уплачено. Вам только надо расписаться, — всё ещё весело вещает курьер.

— Пошёл вон! — срываюсь и смотрю на трясущиеся руки.

Парень что-то бубнит, и его голос вместе с шагами удаляется от квартиры, а я сползаю по стенке, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

До приезда родителей всё ползает вокруг, как день сурка. Двое на заборе с подбитыми, но заживающими лицами, звонок в дверь с доставкой цветов или еды, плесневелый хлеб с обрезанными корками и окно, демонстрирующее мою позднюю осень.

Всё немного меняется с возвращением родителей. Плесневый хлеб сменяется на борщи, три раза в день я запихиваю в себя еду, дверь больше не звонит, а они продолжают сидеть. Я натягиваю улыбку, просматривая счастливые улыбки на слишком солнечных снимках, и лживо повосхищавшись, тупо пялюсь в учебник, делая вид, что готовлюсь к институту. Мама несколько раз ловит меня у окна, подходит, смотрит и ничего не говорит. Меня тошнит от родительской заботы, тошнит от сидящих внизу, тошнит от серости и промозглости моей осени. Я делаю всё на автопилоте. Чищу зубы, принимаю душ, причёсываю волосы. Мои улыбки дошли до автоматизма, появляясь независимо от меня в нужные моменты, и я всё больше чувствую себя неживой. Будь проклят тот день, когда я захотела поехать в Москву.