Глава 30

*** София ***

Мне хочется проснуться, но сон держит. Не отпускает. Снова и снова возвращая меня в моменты, которых быть не могло. Снова и снова, раздражая меня мечтами, которые я похоронила.

Герман.

Его тело.

Так близко. Так жарко. Снова и снова на мне. Снова и снова во мне. Жестко и сладко одновременно.

Он ставит меня на колени и требует, чтобы я взяла в рот. Но это же ерунда. Плод больного воображения. Он никогда не проявлял и тени заинтересованности. Наоборот. Злился, если я подходила слишком близко. Если трогала, даже случайно. Он всегда был для меня чем-то большим, чем сводный брат и ради него я бы пошла даже против родителей, но он не хотел меня.

Он никогда меня не хотел.

И снова погружаюсь в этот сон, смотря на себя как будто со стороны:

Я уже не понимала ничего.

Ни своих чувств, так сильно обострившихся за последние сутки, ни желаний, которые теперь беспрестанно увлажняли промежность. И, самое главное, не понимала, почему даже не пытаюсь как-то противиться всему этому?

Почему иду прямиком в спальню Германа, будучи по его требованию, абсолютно обнажённой?

И почему всё происходящее безумно нравится?

Было страшно, страшно интересно оказаться рядом с таким Германом.

Я вспомнила, когда впервые увидела эти изменения в нем, подсознательно почувствовала их и восхищённо приняла. Да, теперь Герман категорически не терпел командования над собой, И теперь я нарвалась сама, не послушавшись прямого приказа. Специально. Да ещё и откровенно призналась в этом, чтобы понять, что происходит с Германов.

Поняла, приняла и страшно захотела всего того, что Герман мог ей дать. Или забрать. Или наказать, пусть даже за мнимую симпатию к Пете.

Ревность? Смешно! Да я ещё вчера и думать забыла о такой мелочи, как недавняя обида на красивого мужа. Я забыла что вообще замужем. Его больше нет в моей голове — там прочно обосновались мысли о Германе и обо всём том, что он собирался с ней сделать.

Я поднялась на второй этаж и осторожно отворила дверь. В спальне царила тишина, а кровать, была плотно задёрнуты плотными балдахином. Из под него торчала рука с плеткой.

Он ждал меня.

Острожно алезая в постель Германа, ощущая его ставший таким необходимым запах, я была уже полностью готова к тому, чтобы начать умолять его взять меня.

Столь сильным было напряжение внизу живота, столь сильным была готовность отдаться, покориться, почувствовать себя игрушкой в его властных руках.

Герман появился словно бы из ниоткуда. Плотно задёрнул балдахин, а потом схватил меня за волосы, удивительным образом нащупав их в ночной тьме, и прижал лицом к подушке.

Резким движением руки, он поставил меня в коленно-локтевую позу, заставив оттопыриться ладную попку. На радость Германа и на мой болезненный страх Радость Германа усилилась ещё больше, когда он, проверив балдахин, засветил небольшой ночничок.

Тусклый, но света которого сполна хватало на освещение всего происходящего на кровати.

— Герман! — сдавленно прошептала я, за что и поплатилась.

Его ладонь тут же зажала мой рот, а потом засунула в него небольшой, кожаный, туго чем-то набитый шарик.

Он был вполне удобным, и его можно было плотно сжать зубами, что я и сделала.

Всё это казалось дикостью, неправдоподобной фантазией извращенца. Но, даже если бы и захотела высказать своё недовольство, не могла бы произнести ни слова, кроме очень непривлекательного мычания. И это мычание обязательно бы разнеслось по всей спальне, ибо зачарованные балдахины заглушали все звуки, кроме человеческого голоса.

Правда, все эти мысли об извращениях мигом покинули голову, когда рука Геомана начала поглаживать спину, заставляя кожу покрываться мурашками, душу — обнажаться, а сердце — всё быстрее гнать кровь по телу.

— Без одежды, ты ещё красивее, — еле слышно шепнул он а ухо, защёлкнув застёжку кляпа. — И молчание тебе крайне к лицу.

Я быстро повернула голову, кинув на него полный возмущения взгляд, но увидела только ухмылку и обнажённое тело, между ног которого ясно виднелся вздыбленный член.

До этого я видела изображения мужских половых органов только в книгах, и там они казались гораздо меньше. Сейчас же, столкнувшись с ним в реальности, я испуганно расширила глаза, предвкушая боль вторжения, и всё-таки замычала, когда бархатная головка начала тереться о её промежность. Головка большая, горячая, идеальная.

«Ну же, Герман, давай! Пронзи меня, насади на него», — думала я то и дело покручивая бёдрами, чтобы трение их половых органов было сильнее, острее, чувствительнее.

Герман же, словно зная все мои мысли, только лишь покачал головой и снова нажал на мою голову, прижимая к подушке.

— В моей душе бурлит адская смесь восторга, предвкушения и наслаждения. Я знаю, что одним оргазмом сегодня не обойдёмся, потому как твое лучшее, что я видел за последние годы. Никакае бабки никогда не сравнятся с видом покорной, на всё готовой сестренки Или уже возлюбленной.

И особую остроту всему происходящему придавал риск быть раскрытыми. Рядом казалось спал Петя. Герман собирался трахнуть его жену. А меня завбрал Герман. И больше никому такое чудо не отдаст. Скорее сдохнет, но не отдаст!

— Герман? Ты спишь?

Густой шепот Пети холодным душем ворвался в их едва ли не потрескивающий от сексуального напряжения мирок, заставив настороженно замереть нас обоих. Я повернула голову на голос, и это здорово разозлило Германа. Он тут же сжал рукой ягодицу, сильно впиваясь пальцами и прекрасно понимая, что на нежной коже останутся отчётливые синяки.

Но это будут только первые отметины, которые докажут мне что я больше и думать не должна о ком-то другом.

— Герман? — снова прошептал Петя проявляя назойливость.

— Не сплю, — выдавил он.

— Ага, я тоже. Хотел спросить…

Петя замялся как юнец и замолчал, а Герман тем временем провёл пальцами по истекающей смазкой девичьей промежности, чувствуя, как подрагивает в ожидании всё мое тело.

— И больше всего он жалею о том, что не умею читать мысли, а потому не знаю, на кого именно ты так среагировала.

— В общем, спасибо за Соню, — в конце концов выдавил Петя.

— Пожалуйста.

Герман собрал мои волосы в кулак и потянул на себя, больше ощущая, чем слыша изо всех сил сдерживаемое утробное мычание. Спина девушки изогнулась, а он прошелся языком по мочке уха, шее, одновременно стараясь протиснуться членом в тесное, девственное лоно.

Я ждала этого. Знала, что сейчас будет резкий рывок и боль. Сладкая, долгожданная боль, обозначающая, что Герман стал её. Пусть хозяином или господином, но я планировала потихоньку сдерживать его тиранию, с помощью женской покорности и ласки направляя энергию стремления доминировать и властвовать в более полезное русло.

Герман плавно двинулся глубже, и, вытянув руку, начал сжимать ладонью шею. Всё это вызвало ещё одну сладкую судорогу в теле.

Петя же продолжал говорить, и на каждое его слово Герман медленно проникал всё глубже в меня, вплотную подбираясь к тоненькой преграде моей невинности.

— В общем, я кажется знаю, почему она мне не дает.

— Почему? — прохрипел Герман, чувствуя девственную плеву, отделяющую меня от всепоглощающего экстаза.

— Она любит другого.

Отпустив шею и давая ей возможность сделать глоток воздуха, Герман переключил внимание на мо. грудь — небольшую, аккуратную, нежную. А я думала, когда Петя догадался.

И тут, ощущая, как в его ладонь тычется твёрдая горошинка моего соска, он, наконец, не выдержал:

— И в кого же она влюбилась?!

Для меня же почти весь разговор прошёл мимо ушей. было сильно не до этого. билась в мощных, предрекающих оргазм судорогах. Все чувства, подобно струнам, были натянуты до самого предела и резко оборвались, когда Герман одним сильным выпадом сорвал цветок невинности, окончательно углубляя и без того порочные желания.

Я выгнулась, чувствуя острую боль вперемешку с накрывшим её всепоглощающим, ярким оргазмом. Лучшим оргазмом из всех, что я чувствовала в своей жизни, ибо ощущения твёрдого, горячего члена, болезненно и так сладко растягивающего её изнутри, не шли ни в какое сравнение с собственными тонкими пальчиками.

Герман же крепко удерживал за ягодицы насаженную на его член, стараясь проконтролировать метания и с восторгом ощущая, как сжимается вокруг него лоно.

Плотно, горячо, ритмично. Я судорожно тряслась, а из моего рта её тоненькой струйкой вытекала слюна.

И это было почти божественно. Почти. Потому что под ложечкой начало сосать. Я глянула наверх, увидела дуло и дикие глаза Пети. Закричать не удалось, а от жжения во лбу я проснулась.

Мертва. — сажусь в кровати.

Меня во всне убили. Почему мне вообще снилось это. Петя хочет моей смерти. А Герман?

ОН ведь не мог делать то что я видела во мне.

Обходил стороной. Орал, если заходила в комнату без стука. Рычал, если одевалась слишком откровенно.

Всю свою любовь к нему я перенесла на Петю. Герман сам нас познакомил, сам посадил меня в его машину. Петя любит меня и очень уж странно наблюдать сны, где он кидает меня в стену, раз за разом, так что на затылке начинает идти кровь.

Просыпаюсь в холодном поту.

Снова. И снова одна. Быстро пью необходимые витамины, зная, что благодаря им, сны отступят еще на неделю. Но вернутся. Они всегда возвращаются.

Вот и Герман вернулся.

Отец был против, но я знала, что это бравада. Иначе он был не записал его наследником. И я очень рада, что брат будет жить с нами. Пети никогда нет дома. С самого рождения Славы он сторонится меня. А ведь у нас было все хорошо. Он ходил со мной на курсы дыхания. Он поддерживал меня. Пусть и в редкие приезды домой. Он находился со мной в больнице, когда я устроила истерику несколько месяцев назад и чуть не сбросилась с балкона второго этажа.

Жаль, что причину истерики я вспомнить не могу.

Слышу плач Славы и мигом одеваю халат, чтобы пройти в детскую. Беру малыша на руки и уже хочу дать грудь, но вспоминаю, что молока больше нет.

Будет хорошо, если Герман поможет с этой проблемой, а пока можно дать бутылочку, любезно приготовленную Маргаритой Павловной.

Пока кормлю Славу, слышу, как в нашу спальню открылась дверь. Петя вернулся. Наверняка опять пьяный, от свой шлюхи.

Это было некрасиво, но я залезла в его телефон и узнала, что у него есть любовница.

И очень хотела что-то почувствовать. Хоть что-нибудь. Но ни ревности, ни обиды, ни даже злости не было.

Абсолютный эмоциональный вакуум. И тогда я поняла, что надо разводиться. О чем и сказала ему. Прямо, без утайки. На что получила глумливый отказ и брачный договор в лицо, что если я уйду, то потеряю все.

А он ничего платить не будет. Остаться без средств к существованию с грудным младенцем, мне не улыбается, так что я терплю.

Все жду возможности доехать до адвоката и выяснить, так ли все, как говорит Петя.

Слава допивает молоко, и я хожу с ним по комнате, укачивая, смотря на темное небо за окном.

И тревожное чувство опять накрывает с головой. Почему эти сны мучают меня? Мог ли Петя меня ударить? Могла ли я об этом забыть.?

И почему время с лета, когда была свадьба, до зимы, когда я очнулась в объятиях Пети, буквально вырвали из головы.

Что там было? Что так упорно пытается сказать мне подсознание.

Возвращаться в спальню я не хочу, поэтому укладываю маленького спать и спускаюсь вниз.

В библиотеке наверняка найдется, что почитать.

Какого же мое удивление, когда там, за огромным, дубовым столом я нахожу спящего Германа.

Он лежит, посапывая на стопке бумаг.

Я, стараясь не шуметь, подхожу ближе и смотрю, что это финансовые отчеты компании отца.

Радует, что Герман принялся их изучать. Я была уверена, что он как всегда проигнорирует это. Отец пытался его приобщить к своему делу, но Герман уперся и пошел в медицинский.

А я так и осталась без образования. Даже странно, что никуда и не поступила. Беременность заняла все мысли и время. И я задумалась об этом только сейчас.

Герман поежился, и я мигом принесла плед, потому что в этой части дома действительно прохладно.

Но стоило моим рукам коснуться широкий плеч Германа, как он пришел в действие. Молниеносно вскочил, выбил плед из пальцев, а меня прижал к книжным стеллажам рукой за горло.

В полумраке его глаза, словно еще не проснувшиеся, налились кровью. Безумие главенствовало там, злоба и искры страсти.

Острое чувство де жа вю вспышкой поглотило сознание. Мы уже так стояли. Ровно вот так. Близко, на расстоянии, сжимающей мне шею, руки.

— Герман, — хриплю, чувствуя, что воздуха все меньше и вижу, как к нему вернулась сознательность.

Не одну меня мучают кошмары?

— Господи, — отпускает он меня, а я начинаю хватать ртом воздух и восстанавливать дыхание. — Соня! Ты зачем сзади подкрадываешься?

— Я еще и виновата, — откашливаюсь и указываю на плед. — Ты замерз, я хотела тебя накрыть.

Он поднимает ткань, бросает в кресло и неожиданно прижимает меня к себе.

— Прости. Прости. Не делай так больше, я ведь мог и убить тебя, — что-то говорит, он говорит, а я только вдыхаю забытый запах своей одержимости, с которой я думала, успешно поборолась. Да, легко не думать о Германе, когда он далеко. Но когда так близко. Когда прижимает меня к своему мускулистому телу, начинает сходить с ума. Вдыхать запах, наслаждаться каждой украденной секундой счастья.

Его руки нежно блуждают по спине, а в меня неожиданной вспышкой проникает кадр, где Герман с кем-то трахается. Совершенно не нежно.

Откуда я знаю, как он трахается? Откуда я могу это знать?

Отстраняюсь сама, потому что голова начинает кружится. Но он отпускает не сразу.

— Ты как?

— Живая.

— И горячая, — трогает он губами лоб, а я начинаю плавиться. Неправильно и сладко. Наверное, все дело в том, что я не помню, когда у меня был последний раз секс.

Я пыталась сама соблазнить Петю, но он сказал, что во время беременности не надо. А потом это подтвердили врачи.

— Ты не заболела? — растирает мне руки Герман и так в глаза смотрит, что кажется собирается провести осмотр прямо здесь. И кажется я не против.

И эта мысль так заманчива, что я смеюсь сама с себя.

— Нет, — отбегаю на безопасное расстояние. — Я не больна. Вернее, мне уже дают таблетки от психоза.

— Какого психоза?

— Иногда я веду себя неадекватно. Начинаю нести бред. Сама потом не помню, что. Говорят, это послеродовой синдром.

— Да ну? А врачей Петя нашел? — цедит сквозь зубы Герман, и я киваю.

— Ладно… Кстати, — говорит он мне, когда я уже хочу уйти. Подальше от собственной жажды. — Я нашел способ вернуть тебе лактацию.