1. 5:30

Куда лезть? В больное, в котором он и самому себе до конца не признается? Нашли дурака! У него же не может болеть. Не должно. Не по той женщине, с которой по-настоящему ничего и не связывало, в то время как с другими случилось намного больше, но они не оставили за собой ни единого следа. Марьяша вот не оставила и не оставит. Будет рядом, будет ждать, будет вытаскивать его из любого переплета— а следа не оставит.

А то, что недослучилось тогда, два года назад, оно навсегда с ним. И никуда не денется, даже если он однажды забудет собственное имя.

В 5:30 утра мир холодного неба в его окне окрашивается сизоватой струей сигаретного дыма, выпущенного им в последней попытке бороться с собой. И словно бы застывает, когда Ник берет в руки эту чертову книгу, потому что не может ее не взять.

В то время как…

… «5:30» удручающими цифрами на будильнике посреди мая под стандартную противоречащую серым будням жизнеутверждающую мелодию из китайского смартфона воспринимаются с легкой долей философии и некоторым пофигизмом в одном-единственном случае — когда удается выспаться. Будем считать, что в это утро новоиспеченному майору полиции следователю Николаю Ильичу Темирову повезло. Обмывание его новеньких погон, прошедшее накануне, закончилось тихо-мирно два дня назад. Они с мужиками сгоняли на рыбалку в Хлепчу, основательно там набрались, чего-то наловили, там же на мангале и приготовили, набили животы добытым уловом и тем, чем в невероятном разнообразии их снабдили жены, накормили, как полагается, и комаров — только не рыбой, а собственными раскочегаренными тушами с молодой бурлящей в жилах кровью, хорошо разбавленной алкоголем, после переночевали в арендованном Ником коттедже, а наутро убрались в город. День Ник болел. Второй — провел в спортзале.

И в понедельник утром теперь уже настоящим майором стоически взирал на время, демонстрируемое поющим телефоном. А дальше — один мазок пальцем по экрану: «Отключить». И вполне себе резвый рывок с дивана.

Мгновение у окна, чтобы поднять ролеты и взглянуть на все еще спящий, подернутый розоватой пеленой город с высоты девятого этажа. Город, в котором занимается новый день. И по которому, едва касаясь, скользит своими лучами рождающееся, как делало это целую вечность до этого мига, солнце.

А потом четыре шага по комнате и три по коридору.

Заветная дверь.

Толчок.

Душ.

В тюбике последние капли зубной пасты.

Пометка номер один: завтра зубы будет нечем чистить.

Кухня.

Яичница, шипящая в сковороде. С колбасой, как положено. Чем больше колбасы, тем лучше. Бормочущий в джезве кофе. Тосты, радостно горящие в тостере.

Благословенные минуты завтрака с тем, чтобы еще через полчаса при полном параде выбираться со двора и ехать в святая святых всего его существования. Пометка номер два: по возможности после смены сгонять на заправку. Бензик тоже имеет тенденцию заканчиваться.

Из динамиков: «Драймайкар» в эфире радио Rockus, а значит ответственными за ваше утро сегодня, и как всегда, назначены Тоня Кузник и Гордей Сотин. По этому поводу слушать мы будем только хорошую музыку».

Против хорошей музыки Николай Ильич не возражал. И барабаня по коже руля в одном ритме с Роллингами, Темиров негромко подпевал, приспустив стекло новехонького шоколадного «форда». Ну как новехонького. Это у него новехонького. Так-то машинка уже больше десяти лет километры наматывает и радует глаза своих хозяев, что, впрочем, ни на ее внешнем виде, ни на начинке практически не сказалось, судя по краш-тестам, которые ей теперь устраивал Ник. После отцовского-то наследства в виде допотопного «жигуленка», который давно надо было сдать на металлолом, и мелкого малолитражного китайца, которого покупал сам по молодости лет и скудости ума, и в который сам же с трудом паковался. Оперативник Артур Берегой ржал: тебе на него еще лямки, и, если в пробку попадешь, на спину как рюкзак напялил — и вперед. Но по тем временам безденежья и романтизации профессии все, что на четырех колесах, — уже машина. Да даже и на трех канает.

К слову, Тура как раз подкатил к парковке на своем мопедике, состоящем всего из двух колесиков, и махнул Нику: живой, мол?

— Живой, живой! — выкрикнул ему Темиров с совершенно невозмутимым выражением на лице.

— А предки?

— А не приехали. Картофан на майские святое, в отличие от званий.

— О как! Сад-огород?

— Типа того… Зато к концу лета притаранят припасы.

— Куркуль, — расхохотался Артур, наблюдая, как Ник выбирается из машины.

Уж к кому, к кому, а к куркулям он себя не относил точно. Из него вообще выходило какое-то черт знает что. Отщепенец, одним словом. Семейство его матери обосновалось на юге страны лет триста назад. А может и того раньше. По отцу — дед прикатился откуда-то из-под Казани в пятидесятые. Познакомились с бабкой на строительстве одной из крупнейших ГЭС, куда он отправился после армии. Она, не убоявшись расписаться с иноверцем, уволокла его с собой на родину, знакомить с батьком. Долго он там не продержался и драпанул обратно в свою Казань, оставив по себе Темирова-старшего и впоследствии изрядную долю неистовой татарской крови в жилах своего внука — Темирова-младшего. Словом, почему-то считалось, что Колька удался в этого самого деда, всеми порицаемого, которого даже и вспоминать на семейных посиделках было принято исключительно в ругательном тоне. Одна сыновняя авантюра с бегством в столицу чего стоила. До сих пор не простили, хотя временами и устраивали несанкционированные вторжения, проведать и проверить, как живет их неразумное чадо, сделавшее весьма странный выбор среди множества полезных для народного хозяйства профессий. Юрфак у них в семействе никто бы не потянул ни по каким параметрам, а Колька — в одиночку потянул, хоть и едва не сорвав здоровье на подработках и мозги на зубрежке.

Собственно, его работа и сейчас состояла в бесконечном ломании собственного мозга. Чаще, конечно, о гранит бюрократии, разбить который все же несколько проблематично, а иным и не под силу. Как известно, в профессию следака приходят либо по большой любви, либо из династии. У Николая Ильича Темирова был именно первый случай.

И в настоящее время окончательно разочароваться в своих чувствах ему все еще не пришлось. Даже после очередной реформы в министерстве внутренних дел.

По большому счету, реформа хоть и изменила в некоторой степени порядок его существования, но главное осталось прежним.

7:00. Заступить на дежурство в СОГ[1]. Сменить предыдущую группу. Выслушать сводки минувших суток, выдержать инструктаж, получить оружие. Ответить на вопросы подполковника Умрихина. Этот — всегда прет с подъёбом. Без цели утопить, но с четким желанием еще кого-нибудь унизить. Просто натура такая. Артур по жизни ржет, что у Умрихина фамилия говорящая, и, пожалуй, Ник с ним по жизни согласен. В Туре есть какая-то незаметная глазу житейская мудрость, хоть он помоложе и в СОГ шел пять лет, прежде чем решился. Вряд ли то была неуверенность в себе или, подавно, страх перед вероятными рисками, уж скорее взвешивание собственных возможностей.

«Участкового из меня не вышло» — любил говаривать Артур с тех пор, как очутился в оперативном отделе. Звучало увесисто. Когда он переводился — об этом не принято было вспоминать — год как похоронил маленького сына. И все примерно понимали, но не лезли. Аттестацию прошел, психи из подразделения по вопросам психологического обеспечения добро дали. И фиг с ним. А ведь тогда еще ему и тридцати не было. Мальчишка.

У Ника по всему выходил другой случай. Ник точно знал, чего хочет, и пер напролом тогда, когда где-то на виражах можно бы и притормозить. Но тормозом он никогда не был. Тормозить не умел.

Особенность его ума, пребывавшего в постоянной деятельности, способного на мгновенный математический просчет любой ситуации, состояла в том, что обстоятельств к промедлению уважительными он не признавал.

Любил скорость. Любил процесс. Но жизнь в лице составителя графика дежурств свела его с Артуром, они знакомы почти тысячу лет — и как-то по сей день уживаются. Чаще всего со старшим лейтенантом Берегоем работали в одну смену и были спаянными настолько, что понимали друг друга без слов, каждый выполняя свои функции и вместе с тем отыгрывая общий сценарий как по нотам.

Бок о бок — оно и веселее, и легче. Даже слушать Умрихина не так тошно, как и отвечать на его вопросы о текущих приказах и распоряжениях.

«Урод», — констатировал Тура. Лену Боенко из второй СОГ, которая должна работать параллельно Темировской, до дежурства не допустили. На какую-то херню не ответила из подковырок подполковника. А значит, будут выдергивать кого другого. Или из соседних кабинетов, или срывать с законного выходного. Создавать проблемы себе и людям.

Дознавателя из их группы вообще недосчитались. Умрихин злобно щурился, Ник обреченно звонил. Гавриленко отозвался после фиг знает какого по счету гудка и соизволил сообщить, что на больничный свалил. Спину прихватило. Возраст все же, молодые люди. Уважение надо иметь. Темиров морщился, крякал, понимал, что львиная доля чужой дребедени, на которую времени попросту нет, теперь свалится на него, да куда деваться чернорабочему даже при новых погонах?

Но, по крайней мере, пытка кончилась. А начался рабочий день.

Обычный. Практически ничем не примечательный.

Узкие душные коридоры.

Комнатушка кабинета.

Большое окно — пластиковое, после капитального ремонта. Со старым горшком на подоконнике. В горшке здоровенный фикус. Фикус звали Ипполитом. Ну, чтобы не забыть, что Ип-полит должен быть полит.

Земля, к слову, у фикуса пересохшая, трещинами пошла. Потому, жуя в зубах сигарету и параллельно открывая створку, чтобы пустить в кабинет воздуха, Ник прилежно сдабривал его водой из бутылки в углу, заботливо оставленной уборщицей. Вообще, фикусу перепадало по-разному. Иногда остатки заварки из чашки — «ну так его удобрять же надо!». Иногда выплеснутый холодный кофе — «эликсир жизни и лекарство от всего!» Но, прижившись в Никовом кабинете, бедолага не спешил отбрасывать копыта. У него и копыт-то не было, поди не животина. Потому боролся за выживание как мог. И чайная заварка с кофейной гущей шли ему только на пользу. Как мужик мужика они с Ником друг друга понимали и неплохо ладили.

Другую живность в силу профессии Темиров позволить себе никак не мог.

Он шел на рекорд. Третий год без отпуска.

А вот Мишка Пирус, к слову, выгрыз себе. По этому поводу сотоварищ, с которым он делил кабинет, ввалился с опозданием минут на двадцать — в начале десятого утра, загорелый и белозубый, и, с порога бросив импортную мелочь в жестяную банку, подвешенную у входа в кабинет, торжественно выдал:

— Не понял! А чё такой трезвый и красивый?!

— А ты чё такой бодрый и счастливый? Тебе поздравления в связи с выходом озвучивать или соболезнования приносить?

— Ну поздравлять-то надо тебя, Николай Ильич. Я, кстати, готовился! — с этими словами Мишка порылся в карманах достославной формы и еще через мгновение на новехонькие погоны Темирова приземлились две светленькие очаровательные ракушки сердцевидок

— Это вместо магнитиков? — счел нужным полюбопытствовать Ник.

— У нас слишком маленькие зарплаты, чтобы тратить их на магнитики, а с пустыми руками не положено.

— Ну лишь бы зарплаты ракушками платить не начали, остальное можно стерпеть, — расхохотался Темиров, отправляя сувенир в горшок с фикусом. Надо же как-то задабривать другана. — Отдохнул как?

— Нормально отдохнул. Турция там же, где я ее оставил в прошлый раз.

— Люди-звери — все живые?

— Все. Ты давай не отлынивай. Как майорские погоны? Не давят?

— Не давят. Не велики. По размеру. И если ты намекаешь на пьянку, то нехрен в отпуск ходить.

— То есть со всеми бухал, а со мной — нет?

— Именно так. Со всеми бухал, а с тобой — нет. Но если так уж надо, то я освобожусь завтра поутру. А ты думай пока, Михаил Иванович, надо оно тебе или не очень.

— Интересно, когда это я отказывался гульнуть за чужой счет? С заводчанином разобрался? Ну, у которого в цеху нашли плиту из той коробки и половик?

— Да, — поменялся в лице Темиров, и даже стальной цвет его глаз будто бы потемнел. — ДНК совпали с образцами с тела ребенка. Экспертиза ему вариантов не оставила — подписал признание как миленький.

— Вот сука.

— Сидел тут… рыдал. Сопли по всему столу. Думал своими руками задушу.

— Родители как восприняли?

— А ты как думаешь? Все же родной дядька. Могли бы — линчевали бы прям здесь. Я б и не останавливал. Его счастье, что теперь не отмажется.

— Сомнительное счастье, Ник. Ему и там жизни не дадут, еще пожалеет, что не подох. Кто бы мог подумать… кусок половика и картонка. Голова ты все-таки, Николай Ильич. Только болтливая.

— Не без этого, — несколько самодовольно усмехнулся Ник и откинулся на спинку своего кресла. Голова и правда была болтливая. Иногда бы лучше и промолчать. Кому какое дело, кто кого линчует, когда его дело — пресекать. К слову, дел было по горло.

Начинал он всегда с ненавистного. С журналов. Умрихин заглянет проверить — потом беды не оберешься. Но от дурацкой писанины его спасла громкая связь. Дежурный пророкотал: «Дежурная следственно-оперативная группа номер один, на выезд!»

И машина уже стоит у входа.

Пятнадцать минут по району.

И они на месте.

Осмотреть место угона личного транспортного средства.

Впрочем, пока добрались, наряд уже и угонщика задержал в двух кварталах, оставалось только фиксировать.

Старенький грузовичок с разбитым стеклом на дверце. Несколько патрульных по периметру. На обозрении — пострадавший, солирующий без зазрения совести. И центральное лицо мизансцены — голый мужик, кутающийся в… одеяло.

«Совсем с ума посходили», — констатирует мысленно Ник, смиряясь с мыслью, что хоть проветрится.

— Вы б ему, что ли, халат выдали! — ржет Тура, и его румяные щеки подрагивают в такт хохоту. Вот где человек-позитив.

— Я б ему, засранцу по первое число выдал! — грохочет хозяин. — Ну ты смотри, совсем охамели, а! Утром встал, грузовика нет! Пока полицию вызвал, сосед звонит, что у него под окнами моя тачка, а там этот пидарас в кабине копошится.

Пидарас, что характерно, от столь лестной характеристики своего морального облика поморщился, будто бы что-то кислое съел. Но, видимо, был человеком интеллигентным, и потому принялся увещевать:

— Я вам сотый раз объясняю, не собирался я угонять вашу машину! Я замерз! Я согреться хотел! Добраться до дома в тепле! Я бы потом все вернул!

— Вернул бы он! Ага! Ты нахера мне стекло разбил, урод?!

— Ну а как бы я иначе внутрь попал?

— Давай по порядку, уважаемые! — гаркнул Ник. — Балаган прекратили, разговариваем по очереди!

От Никового зычного голоса даже Берегой слегонца прижал уши. И надо отдать Темирову должное. Если бы он не пошел в менты, из него вышел бы отличный генерал-ВДВшник, судя по тембру. Хозяин грузовика и мужик в одеяле притихли тоже. Даже похохатывающие пацаны из патруля прижали уши. И только после этого прозвучал резонный вопрос:

— Вы, гражданин, как вообще тут в таком виде очутились?

— Да домой я шел! С работы!

— А это униформа на работе такая? — сделав витиеватый жест рукой по направлению к одеялу злоумышленника, поинтересовался Тура.

— Это мы ему выдали, а то еще жопу отморозит, придурок! — пробурчал хозяин автомобиля.

— А свою одежду где потерял?

— Если честно, то я не помню. Мы в конце дня праздновали с друзьями Петькину днюху.

— Я смотрю, хорошо отпраздновали?

— Наверное. Ни черта в голове… провал.

— О! — загоготал потерпевший. — Уже на амнезию жалуется! В психушку вместо тюрьмы нацелился! Хрен тебе! Не отмажешься!

— Да при чем тут амнезия? Пить мне нельзя! Совсем вырубает, — печально вздохнул горе-угонщик. — Первое, что помню, что замерз, как цуцик.

— А нечего по улицам голым ходить!

— Ну вот, чтобы голым не ходить, я в машину вашу и полез. Нужна она мне, эта ваша развалюха! У меня школа личностного роста, пятнадцать филиалов по стране, тысячи выпускников. Коттедж за городом, жена, внедорожник и хетчбэк!

— А велосипеда у тебя нет, идиот?

— Не накопил пока.

Выдержка Темирову отказала. Он вполне отчетливо хрюкнул. Вздохнул, пытаясь перевести дыхание и не заржать. И сдавленно проговорил:

— Берегой, я отойду. Сам давай.

Но «сам Берегой» был на грани. Обратно ехали в состоянии легкой истерики. Нахрена они там понадобились — до сих пор непонятно. Волокли с собой и потерпевшего, и угонщика. Составляли заявление, подписывали документы, звонили жене злодея, просили привезти штаны. Выражения важности собственной миссии на лице как не бывало. Очень трудно сохранять такое выражение, когда вокруг творится сюр.

Сюр творился и позднее. С точки зрения отдельно взятого майора полиции Николая Ильича. Дежурка замотала его, закрутила, как это часто бывает, когда выполняешь работу и за себя, и за того парня. Если бы его спросили, из чего состоит работа следователя, он бы ответил, что из ненужной писанины, в которой все равно найдут косяки, и бесконечной любовной переписки с Единым реестром досудебных расследований. Если бы его спросили, из чего состоит работа в СОГ, он бы ответил, что в отлове инопланетян, эксгибиционистов и воскресшего Христа. Спасибо хоть на кухню не вызывали, кухонных боксеров утихомиривать.

Зато «вызвал» на разговор Галдырь. Ласково, даже нежно. Через секретаря не стал — пошатался по коридорам, заглянул в кабинет, сунулся самолично в курилку, где, собственно, Николая Ильича и обнаружил. Курилка была тут весьма условная и совершенно незаконная — лестничная клетка запасного выхода, всегда закрытого. Паслись тут все, кроме вышестоящего начальства. И просто так Галдырь зайти не мог. Он постоял рядом, поперекатывавшись с пятки на носок и обратно. Покрутил в руках сигарету. Потом проговорил:

— У меня к тебе, майор, разговор имеется, и это хорошо, что я тебя тут застал. С глазу на глаз — оно лучше.

А вот в этом месте самое время начинать напрягаться, но Темиров был то ли дурной, то ли бесстрашный. А может, и все сразу, как знать. Не просто же так Михаил Иванович еще поутру ему деликатно намекнул на излишнюю болтливость. Эта же самая болтливость сработала и сейчас куда раньше мозга.

— Если я возьмусь гадать, угадаю с первого раза, товарищ полковник? — усмехнулся Ник, опершись спиной о стену. Если бы Галдырь взялся с ним в кабинете разговаривать — стоял бы по стойке смирно. А на курилке все равны. Ну или во всяком случае, хоть чуть ровнее.

— Может, и угадаешь, кто ж тебя разберет. Вроде, не дурак, показатели раскрываемости у тебя высокие, — поморщилось в ответ главное начальство.

— А у меня не только эти показатели высокие, Петр Яковлевич.

— Это я в курсе. Потому и предупреждаю. Дело Русаковой — брось там рыть. Затея дурная была с самого начала. Нарываешься, работаешь неаккуратно. Из прокуратуры вернулось с замечаниями, недоработано.

— Ничего, доработаем — и снова отправим, — невозмутимо отрезал Ник.

— Дурень! Тебе каким языком объяснять? Ладно, деятельность развел, черт с ним. Но не давай ты этому ход, а! Предсмертную записку она оставила, следы снотворного в организме в достаточном количестве, чтобы считать самоубийством. А у Русакова алиби, его половина города в тот день видела то на работе, то в ресторане.

— Следы побоев на ее теле — это тоже она себя сама, товарищ полковник?

— Русаков и его горничная давали показания, что накануне она с лестницы свалилась. В нетрезвом виде. Что, кстати, тоже вполне подтверждается экспертизой. Остатки алкоголя в крови имелись. Так что давай не дури, бросай эту байду уже. Не нужны тебе эти проблемы, Николай Ильич.

Николаю Ильичу проблемы нужны были меньше всего на свете. Он вообще проблемы не любил, обходил десятой дорогой и считал себя человеком мирным. Ну, это когда не нарывался. Потому, вынув изо рта окурок, затушив его в жестянке и бросив в урну, пристроенную здесь же в углу все той же уборщицей с их этажа, довольно легкомысленно пожал плечами.

— А судя по истории ее посещений «АльтМедикал», иногда даже с валянием в стационарах тамошней травмы, с лестницы Анжелика Игоревна падала регулярно по нескольку раз в год. Кстати, с врачом я успел поговорить до того, как он в несознанку пожелал уйти. И его мнение было очень недвусмысленным. Это, как минимум, от двух лет лишения свободы, отягчающие обстоятельства имеются, а как максимум, в зависимости от статьи, от трех до пяти. Ну, при условии, что супруг ее самолично теми таблетками не накормил. И тогда это совсем другая история.

По мере того, как Ник перечислял доводы, мина Петра Яковлевича все сильнее смурнела, пока не сделалась совсем кислой. А когда майор наконец замолчал, он цокнул языком и мрачно констатировал:

— Ну ты, Коля, и долбоёб. Ты же знаешь, кто его батя.

— Знаю. И чё?

— Да он тебя, сморчка, при желании в порошок сотрет и не заметит.

— Ну пока же не стер, товарищ подполковник. Так что еще повоюем.

— С тобой его люди связывались?

— Связывались. И с вами-то точно связывались, раз вы со мной задушевные беседы проводите. С глазу на глаз.

— А какие у меня варианты? Мои орлы творят, а мне разгребай. Все равно тебе прокуратура эту байду завернет. Ты же должен башкой понимать, что у Русакова-старшего все схвачено. Он всю жизнь во власти трется.

— Ну пусть заворачивают. И на схваченное найдется управа. Грохнул ее Русаковский сынок. Доказательная база достаточная. Если уж вы страницами шуршали, должны были видеть и понимать. Потому я приму к сведению замечания прокуратуры и продолжу работу.

— Принципиальный типа?

— Нет. Но бывают в жизни моменты, на которые нельзя глаза закрывать.

— А ты думаешь, она такая принципиальная была, что жила с ним и даже ни разу побоев не сняла? Просто так, думаешь, терпела? За такие бабки можно и потерпеть, забить на принципы.

— Вы уверены, что сейчас говорите о ней, а не обо мне?

— Тьфу ты! Идиот! — вспыхнул Галдырь и развернулся к выходу: — Лучше б ты и правда взятки брал.

— А я беру, — хохотнул Ник. — Где считаю не зазорным. Иначе на нашу зарплату не выживешь!

— Благословения своего я тебе не даю. А когда тебя проверят так, что стены шататься будут, и ты покатишься из ОВД к чертям, защищать не буду. И не говори, что я не предупреждал, майор.

— Не скажу, товарищ полковник!

— Ну и договорились, — еще сильнее помрачнел Галдырь и свалил из курилки, наткнувшись в проходе на кого-то из прибежавших на перекур. Судя по слегонца ошалевшим рожам последних, конец их с полковником душевной беседы они оценили. Темиров усмехнулся и развел руками. Делать тут было больше нечего.

Дежурка продолжалась.

И как назло, вызовы сыпались один за другим, и весь день мотыляло по мелочи, но это и к лучшему. Меньше времени было думать над сказанным Петром Яковлевичем. Полковник Галдырь был человеком далеко не безнадежным, даже с пониманием некоторых тонкостей. И в определенном смысле не прислушаться к его наставлениям было бы глобальной глупостью, а глупым себя Ник не считал. Во всяком случае, не в его положении позволить себе роскошь творить дичь по собственному почину. Но была и другая сторона этого вопроса. У депутатского сынка и его жены-алкоголички осталась десятилетняя дочь, так же реально боявшаяся собственного отца и плакавшая, что хочет жить с дедом. Взбучку, к слову, и за беседу с несовершеннолетней Русаковой Ник получал тоже, но на то это и была беседа, что не под протокол, и даже ее высокопоставленный родственник не вмешался, хотя потом и возникли проблемы. Ребенок, наверное, на свое счастье, в тот злополучный день находился не дома, трагедия произошла не на его глазах, зато всю остальную картину замечательной семейной жизни своих родителей живописал весьма подробно. Ник делал выводы.

И взгляд этой девочки покоя не давал, чтобы просто хер забить.

И ведь понимал же прекрасно: максимум, что Русакову-младшему светит — пара лет ограничения свободы за жестокое обращение с женой. Или за доведение до суицида. Отмажут. Но хоть не сейчас, хоть не через него, хоть нервы потреплет. Кусаться Темирову было нельзя, но показывать клыки в рамках законодательства — кто запретит?

— А я говорю, клыки у псины — ну чисто волчьи. Мимо подъезда идти страшно, он ему намордник в жизни не наденет. А у нас во дворе детишек куча, вдруг не удержит? Вдруг кинется? — бурчала на стуле напротив дежурного старушка — пришла заяву катать на соседа-собаковода. — Должна же на него управа быть! Сколько ж можно-то?

— А с ним говорили? — вяло полюбопытствовал тот, внося сообщение в базу информпортала, пока Ник торчал за соседним стулом с отжатым на время ноутом. Над его компом колдовали волшебники из вычислительного центра. И сам бы домой забрал поковыряться да посмотреть. Но слетевшая прямо во время дежурства операционка была весьма и весьма некстати.

— Да я с ним не то что говорила, с ним, поди, уже каждый беседу провел. Да только плевать ему. Там такой мордоворот, еще и неблагополучный. С зеками водится, ни одного слова нормально сказать не может, одна непотребщина. Может, даже наркотики варит. А у нас во дворе дети! Я б ему и глаза его бесстыжие уже выцарапала б! А он смеется: Шайтан безвредный. И я ж вижу, что насмехается.

— Кто безвредный?

— Шайтан! Ну волкодав его.

— А порода какая у волкодава?

— Да откуда ж мне знать, мил человек. Что я? Понимаю в них хоть что? Был у меня один Гаврюшка, дворняга, и тот издох давно. Вот тот мирный был. А Шайтан его — отродье, глаза бешеные, кровью налитые. Прям как у хозяина-уголовника. Можно же с ним хоть как-то побороться? Даже хоть через суд.

— Вы к участковому обращаться пробовали?

— А что к нему обращаться? Мальчишка зеленый. Ходит, выкает, заикается. Будто боится.

— Анастасия Матвеевна, ну мы немножко не по собакам, — сделал дежурный слабую попытку образумить старушку. — Вы заявили, что у вас бандит двор терроризирует, а сами про собаку.

— Ну а что же? Не терроризирует, хотите сказать? — искренно изумилась старушка.

— Ну… формально выражаясь, нет. Так-то, конечно, неприятно. Но максимум, что ему грозит, — полтинник штрафа за административное нарушение. И это в лучшем случае.

— И что же это выходит? Чтобы его посадили, надо чтоб его псина кого-то до смерти загрызла, что ли? — схватилась за сердце она.

Ник за бабкиной спиной медленно сполз со стула беззвучно давясь смехом.

Дежурство входило в активную фазу. Близилась полночь. Накал страстей все возрастал одновременно с ростом куч испорченной бумаги. Операционку так и не починили. Маялся с чужой техникой.

«Дежурная следственно-оперативная группа номер один, на выезд!»

— Убийство на проспекте Маяковского, 53.

— 53? — Ник присвистнул. Он жил в тридцать втором. Географически — почти напротив. В мелком проулке за местной больничкой и рыночком.

— Да. Прямо в подъезде жилого дома.

— Это кто ж его в подъезд-то пустил?

— Дом старый, домофона нет, замок на коде, но дверь кирпичом подперта была, открытая. Может, забрел погреться. Горло перерезали, прикинь. И никто ничего не видел и не слышал, — дежурный глаз не поднимал. Заполнял очередную форму.

— Ладно, посмотрим.

— Вызов жилица дома сделала. С ней там работают.

— Кто на Запорожца сегодня кукует, не знаешь?

— Понятия не имею. Но туда уже позвонили, специалиста запросили.

— Ок.

Нику повезло. В бюро судмедэкспертизы сегодня дежурила Осмоловская. Марьяша.

Она маячила у оцепленного полицией подъезда, дожидаясь приезда СОГ. Выглядела немного уставшей, но все равно, как обычно — хоть картину с нее пиши. Чуть вьющиеся темно-каштановые волосы, собранные в пучок на затылке, слегка растрепались и пушистой шапкой обрамляли голову. Губы подкрашены. Улыбаются. Тонкий плащ бледно-голубого цвета. Каблук. Как ее занесло в эту профессию — вообще непонятно. Отец — светило медицины. В какой-то крупной больнице главврач. Мать — преподает в меде. А Марианна у них торчит в третьем морге. И занимается, пожалуй, самой собачьей работой, какую только можно придумать. Хуже разве что — уборщик мест преступлений. А уж для бабы-то…

У Марьяши были стальные нервы, бархатистый взгляд и веселый характер. И с Ником они познакомились бог знает когда на похожем вызове и с тех пор… разное случалось с тех пор. Сейчас это разное сверкнуло глазами и сообщило самым будничным тоном:

— Сегодня я первая.

— Давно ждешь? — спросил Ник.

— Нет, минут пять, — улыбнулась она. — Кстати, с повышением, товарищ майор.

— Спасибо, — кривовато усмехнулся Темиров.

Криминалист в их группе был новый, непристрелянный, потому начали с краткого приветствия и рукопожатий, сопровождавшихся озвучиванием кто есть кто. Остальные Осмоловскую знали очень хорошо. У каждого здесь — задачи локальные. В общую схему их сводить потом. Двинулись к подъезду. Миновали ограждение. Участковый коротко доложился у крыльца. Понятых нашли — подняли пару соседей. Сунулись внутрь — шибанул запах. Кошачьей мочи, сырости. И бомжатины. Бомжатина оказалась щуплая и валялась прямо на проходе, у двери. Лицом вверх. Рот разинут, горло разворочено. Кровью залило все, что можно.

Защелкал фотоаппарат.

Ник включил камеру, сразу набрасывая примерный текст будущего протокола. Сюда, в это место и в эту ночь, возможности вернуться уже не будет никогда. Может, оно и к лучшему. Кому, нахрен, сдался бомж, хоть и дохлый. А документы, будь любезен, держи в порядке.

— Заявительница где? — спросил Темиров, выбравшись из подъезда и хапанув ртом свежий воздух, неожиданно мягкий, даже вкусный после смрада внутри.

Тура махнул рукой к скамейке у подъезда.

Там, то и дело поеживаясь, сидела худенькая девчушка. В свете фонаря, возвышавшегося над двором, она показалась ему почти подростком. Тогда. В ту первую минуту, когда он спрыгивал с крыльца и шаг за шагом приближался к ней. Опущенная голова. Светлые пряди, падающие на лицо. Острые плечи под тонким пиджаком. Руки с узкими ладонями, которыми она обхватила себя, вцепившись нервными белыми пальцами в темную ткань.

— Майор Темиров, добрый вечер! У меня к вам несколько вопросов имеется.

А потом она подняла лицо. Желтоватый фонарь осветил бледную кожу, ложась на него неровным сиянием. В зрачках отражались проблесковые маячки. Вокруг них — кажущиеся темными радужки, цвета которых он определить сейчас не мог. Изо всех ее черт он выхватил эти самые глаза. Наверное, потому что они смотрели на него так, что ему захотелось выровняться и стать по стойке смирно. И заговорить с ней совсем иным тоном, чем начал.

Господи боже, какие глаза! Откуда на этой земле вообще таким взяться?!

— Я уже трижды все повторила вашим коллегам, сколько еще нужно? — спросила она глубоким, лишь на краткий миг дрогнувшим голосом. Но в интонациях королевы, неожиданных и, наверное, неуместных.

Потом был интервал между вдохом и выдохом. И Ник, впервые в жизни растерявшись, что отвечать, все же выдавил из себя:

— Придется потерпеть. Такая у нас работа.