2. Такая у меня теперь работа

— Ну в общем, вот такая у меня теперь работа, — прощебетала в трубку Лёка, и ее голос Диане понравился не в пример больше, чем еще неделю назад. Голос был счастливый. Интонации она всегда хорошо улавливала. Например, знала, когда ей врут. И чувствовала, когда говорят правду. Сегодняшний Лёкин голос был как солнышко. И она сама излучала тепло. Эмоции окружающих, улавливаемые во времени и пространстве, в которых Диана находилась, она впитывала, как губка, и подчас ей казалось, что она не свою жизнь живет, а чужие. Олька была не чужой. Родная сестра. Может, потому и ощущалось острее. И в ее солнечный голос вполне можно было укутаться как в ярко-желтый кардиган, который весьма кстати даже весной — утра и вечера все еще прохладные.

Диана села поудобнее на кровати, подсунув под поясницу подушку, и мельком бросила взгляд на часы, висевшие на стене этой неустроенной, убогой квартирки, в которую ее нежданно-негаданно занесло. Девять. Ну девять — не семь. Легла вчера поздно, конечно, но чувствовала себя терпимо. Перебои со сном ее мучили без малого десять лет, и были вполне обоснованы. Стоит перенервничать — и все. Без таблетки не заснет, а их Диана избегала. Вчера вот так упахалась, что заснула сном младенца, едва закрыла глаза. И ничего не снилось, но это уже повезло.

— Тебе нравится? — спросила она сестру. — Не жалеешь, что уехала?

— Нет! Это лучшее решение в моей жизни, Ди. Самое правильное.

Ясно. Значит, с мужиком наладилось.

Лёка укатила куда-то в горы три недели назад и работала теперь там инструктором в туристических походах. Укатила с концами. А если с концами, то виноват всегда мужик. Уж это-то Ди знала достаточно хорошо по себе. Только в ее случае абсолютно все имело сероватый оттенок, как у пепла, в то время как Лёкина жизнь — солнечная. Даже в этой квартире — на последнем этаже девятиэтажки на Левобережке, которую сестра арендовала, было много света и воздуха, несмотря на ее колоссальную захламленность неразобранными вещами. Сестринскими вещами. Дианкиных тут два чемодана. Как приехала, так и уедет.

— Ну ладно, как наметится просвет — загляну к тебе, — потянулась Ди и перевела взгляд на окно. Погода сегодня, похоже, решила порадовать. Радоваться маленьким вещам Диана Белозёрская давно уже научилась. И замечать их — тоже. Осталось научиться не помнить про большие, которых не будет.

— Тебе здесь может быть скучновато, — замялась Оля. — Я тут… у нас тут дом. Сельский такой. Еще более сельский, чем бабушкин, старый совсем. И вокруг… глушь.

— У вас? — вычленила Диана самое главное.

— Угу. Тебе после твоего Ла-Манша…

— Да что ты знаешь про Ла-Манш, маленький? Вообще-то я пока и из твоей берлоги съезжать не собираюсь. Кто-то же должен переслать тебе все твое барахло? — улыбнулась своим мыслям Ди. По мере пробуждения и осознания себя в этой части Европы, она выстраивала план на день. План был незамысловат и во многом определен не ею.

— Выброси на свалку. Оно здесь не поместится. Тут одна комната и кухня.

— В сельском доме должен быть сарай!

— Это ты мою печь в сарай? Японскую? — ужаснулась Лёка.

— Типа здесь у нее условия сильно лучше, — расхохоталась Белозёрская.

Вообще-то печь для обжигания фарфора и правда надо было отправить. Сестра делала потрясающих кукол. Ими в том числе было завалено Дианкино новое жилище. Проще было бы свалить в гостиницу, в конце концов, она не собиралась надолго задерживаться. Но ей здесь нравилось — в этом хаосе, хранившем реальное свидетельство того, что все вокруг — вполне реально. А не ее сон после смерти. Иногда Ди думала об этом. Хотелось жить — а думалось о смерти.

Даже сейчас.

Она мотнула головой и вполне жизнелюбиво сказала:

— Я записалась в салон на второй сеанс. Из города не уеду, пока не добью, потому пока обживайся. У тебя времени — до последней раскрашенной розочки у меня на заднице.

— А! Ну это еще надолго.

— С моим болевым порогом — думаю, нет. Я и восемь часов за раз отсижу, — хмыкнула Ди.

— Столько мастер твои замашки не выдержит.

Справедливости ради, Диана и правда была очень терпеливой. И о боли знала практически все на свете. Ее оттенки, ее запах, ее глубину и остроту. Реакции своего тела. И самое главное — что выдержать можно все что угодно. Даже если дальше ничего уже нет. Но это все потом, когда осмыслила. Иногда знание приходит слишком поздно, когда хребет уже переломан.

Лёка отключилась.

Диана откинула со своих ног простыню. Смотреть не избегала — уставилась в упор. С этим она один на один скоро десять лет. В это — никого не пускает, кроме близких. Но и от тех готова была бежать, лишь бы не лезли. Прожженная до мяса кожа теперь бугрилась и выглядела похожей на оплывшую восковую свечу. От пальцев ног до самого живота и по спине — до поясницы. Теперь ее пересекали черные контуры набитого на кожу рисунка. Лёкин подарок ей. Она сама делала эскиз, чтобы закрыть шрамы. Эскиз вышел таким удачным, что казался чем-то сродни произведению художественного искусства. И когда все будет завершено — выглядеть оно должно просто невероятно. Это Диана отчетливо помнила по тому вечеру, когда Лёка взяла в руки гуашь и раскрасила ее тело за одну ночь, чтобы показать ей, как то будет смотреться, если она решится.

Сейчас это были всего лишь черные линии, контуры ее новой плоти. По ногами и бедрам, вверх к животу — цветущие розовые кусты, в ветвях, среди шипов и бутонов которых то там, то тут проглядывали силуэты крошечных эльфов. Изящных и совершенно сказочных. Делавших саму Ди потусторонним существом, которого она пока еще не знала. На плечо ее — приземлилась бабочка. Диана точно помнила, что потом она будет голубоватой и словно бы мерцающей. Тогда ей так показалось, и она не хотела, чтобы было иначе. Другие бабочки — она знала это — расположились у нее на спине вдоль позвоночника. Точно по линии огненных брызг, оставивших рытвины на коже. Не таких страшных, как те, что изуродовали ее ноги, но все же навсегда забравших ее собственную красоту. И ее мечты. И ее жизнь.

Диана протянула руку и провела ладонью по голени. Поднялась к бедру. Чувствовала каждую неровность — каждый бугорок, узелок или ямку с жуткими краями. Врачи говорили, что со временем станет легче. Очень долго не становилось — каждый шаг причинял невыносимые страдания, но она уперто шла. Ей делали операцию за операцией, пересаживали кожу, чтобы удалить те рубцы, которые реально мешали и сидеть, и двигаться. Сделали пластику пальцев на ногах. Мизинец на левой вообще пришлось ампутировать. Походка ее изменилась, но она могла ходить — и на том спасибо. Со временем Диана настолько адаптировалась, что никто бы никогда и не подумал, что у нее такие травмы. Под одежду она не пускала. В душу — подавно.

«Вам очень повезло», — говорили врачи.

Но она-то точно знала. Ей врут все вокруг. Ей очень не повезло. Ей настолько не повезло, что она, научившись ходить заново, не могла радоваться большому. Большого попросту не было. Приходилось радоваться маленькому, которое того не стоило.

Впрочем, теперь-то что уж?

Диана встала с кровати и подошла к окну. На подоконнике стопкой валялись Лёкины рисунки. Да. Присутствие всех этих вещей не подпускало к ней одиночества, к которому она привыкла в Этрета́. Но там оно было закономерно и даже желаемо. А здесь, в родном городе, ей страшно оказаться одной.

Подняла ролеты. Раскрыла створку. Прохладный весенний воздух ворвался в комнату, служившую и гостиной, и спальней. Диана улыбнулась утру. И ушла на кухню. Варить кофе. На холодильнике — блокнотный лист с распорядком. Немного старомодно. Заметки в телефоне были бы куда удобнее, но она себя так и не приучила. Записанное на бумаге лучше запоминалось. Да и вообще. Здесь — перед глазами. А то еще помни, что должна куда-то заглянуть.

На сегодня — день под завязку, спасибо хоть не с самого утра.

К полудню ехать на киностудию, вернее, в культурный центр, расположенный при ней. «Кофе, пироги и «Пролив» — так называлось мероприятие на сайте агентства по продаже билетов. То же самое было обозначено на афише, распространяемой в соцсетях. Фактически — обычная встреча с поклонниками ее творчества. Диана планировала читать первую и вторую главы и отвечать на вопросы. Обычно им нравилось ее чтение. Ну да. Не отнять. Два года театрального и шикарные гены матери-актрисы сделали свое дело. И хотя бы немного она умеет, во всем остальном считая себя фальшивкой. Эта встреча станет раскачкой перед началом увлекательного дня. Пусть так, а не с самого утра в водоворот всего, чего ей не хочется.

В 14:30 у нее — визит в театр. Слава богу, не мамин. В театр Бергонье. Туда же собиралась подъехать Литвинова. Типа агент. Или типа подруга. В общем, кто-то, кто решал ее вопросы, чтобы она не заморачивалась по чем зря. Одноклассница. Наташа. Которая первой читала и правила ее тексты. И которая единственная могла явиться к ней в любое время суток на любую точку планеты. Сейчас надо было в театр Бергонье. Договор был уже подписан. Текст книги переработан для театральной постановки. Но там хотели авторского взгляда, и потому придется возиться. Открывать говорильню.

В 17 часов — салон.

В 19 — вручение премии «Слово». Вернее, само мероприятие уже в 20:00, но организаторы известили о том, что для фотосессии приехать лучше заранее.

Ну что же. Она публичная персона. Все равно сбылось. Пусть не так, как ей о том мечталось в юности, когда она отправилась в путешествие по маминым стопам. Теперь ее собственные стопы изрядно подпалило, и это нифига не каламбур. Спасибо, опорную функцию сохранили.

И в действительности ей хотелось лишь одного — сбежать в Этрета, но пока это решительно невозможно. Надо работать. Она же должна работать. Должна делать хоть что-нибудь. Должна просто для того, чтобы больше в ее сны не возвращались кошмары. Она слишком долго боролась за нормальные ночи, чтобы все похерить просто оттого, что прошлое тоже иногда возвращается.

Выбор одежды на сегодня обусловлен необходимостью везде выглядеть уместно.

Потому долго не думала. Брючный костюм-тройка от Дольче Габбана. Элегантные закрытые туфли на толстом каблуке от Касадей. Невысокие, всего восемь сантиметров, но достаточные, чтобы костюм смотрелся по-вечернему. Ярко-розовая шелковая блузка, застегнутая до самого ворота. Крупная винтажная серебряная брошь сороковых годов в виде банта с кристаллами тоже розового цвета от братьев Пеннино в идеальном состоянии на лацкан. Ее привезли Диане из Штатов в прошлом году. Пожалуй, лучшее, что имелось в ее коллекции бижутерии прошлого века. Игрушка, которой она нескоро еще наиграется. Сегодня это было единственное украшение, которое она себе позволила, не считая ряда из крошечных гвоздиков на ушах.

Дневной макияж с бледной помадой на губы. И слегка замаскировать шрам на щеке, небольшой, почти незаметный, едва ли портящий ее. Но все же спрятать, будто бы его нет. На укладку она времени не тратила. Ей повезло с волосами. Наверное, в бабушку. Они были густыми, пышными, сами ложились крупной волной. Седая прядь лишь подчеркивала их естественный цвет, и уж ее Диана никогда не скрывала. Ей казалось, что в этом есть некая красота.

Женщина, глядевшая на нее из зеркала, была и правда красивой.

Ди любила чувствовать себя такой, словно бы снова становилась собой. В то же время знала, что дурачит всех.

Завтракать она не стала. По пути перехватила кофе в ближайшей кофейне. И без десяти одиннадцать укатилась на такси на Васильковскую, 1. С ее берега в это время, когда все куда-то ползут — почти час дороги. Диана сознательно не стала арендовать машину в столице. Да и от отцовской отказалась, хотя он настойчиво предлагал свой внедорожник. Расстояние — лучшее, что изобретено человечеством для поддержания хороших отношений, а на этот город лучше смотреть из пассажирского окна.

Впрочем, она почти и не видела города теперь. После Этрета он представлялся ей бездушным огромным монстром, в котором она больше не чувствовала себя дома. И эта дорога, через мост над рекой казалась ей совершенно чужой. Весна в разгаре. Скоро лето. Что может быть красивее столицы весной? Что может быть роднее гидропарка, где у нее в четырнадцать лет случился первый поцелуй с одноклассником? Знакомая станция метро. Набережное шоссе. Купола церквей. Монумент. Зелень. Так много зелени, что глаз не хватает всю ее охватить. И сердца — всю ее оставить внутри.

Ди приникла к стеклу и молчала, шофер попался понимающий — на разговор тоже не напрашивался. Проезжая мимо парка, она вынула из сумки телефон и сняла короткое видео с открывающейся ей панорамой. Инстаграм. Сторис. Никаких фильтров. Достаточно той яркости, которую дает ей этот день. Место. Дом. #Spring.

Видео улетело во всемирную сеть. Диана выбралась из автомобиля и еще спустя несколько минут весьма бодро шагала к киностудии — там ее ждало замечательное заведение, давшее приют сегодняшней встрече. Кофейня с книгами. Идеальное сочетание. Говорят, теперь уже хорошая традиция, начала которой она здесь не застала. Но плоды пожинать — приехала.

Встреча прошла тепло и очень атмосферно. Именно так, как и хотелось. Ей повезло — те, кто читали «Пролив», вопросы задавали по книге. Другие, кто не читали, а случайно забрели, помалкивали и слушали. Довольно заинтересованно. Уж что-что, а приковывать к себе взгляды Диана Белозёрская умела. И удерживать внимание тоже. Еще говорили о ее жизни заграницей и о том, почему именно там родился роман. Совсем немного о планах. Ди, как по заученному, рассказывала о грядущей премьере спектакля, который, если повезет, стартует осенью. И еще о том, что один из центральных телеканалов заинтересовался экранизацией.

Что она будет писать дальше?

Есть идеи. Но для воплощения нужно время.

Идей действительно было немало. И прямо сейчас Диана слабо себе представляла, какую из них воплощать. Бешеный успех «Пролива» сбил ее с ног. Она не ожидала такой популярности. И, наверное, даже не особенно хотела. Потому что «Пролив» был о больном. А она сама оказалась не готова после серии рассказов, написанных и опубликованных до него, к такому ажиотажу. И еще потому что дико, до дрожи боялась, что такого уже не повторит, как бы ни пыталась. А как жить после преодоления пика и начала спада всеобщего обожания, она еще не разобралась.

Сколько себя помнила, Диана придумывала разные истории. Никогда их не записывала и часто забывала. Но внутри нее словно бы показывали кино — цветное и широкоформатное, почему-то наполненное запахами и осязаемыми предметами, чего, конечно, ни в каком кино не бывает. Круче, чем эффект 3D. И еще круто тем, что только она — единственный автор того, что происходит внутри.

Обо всем этом ей впервые захотелось рассказать уже после пожара. Просто быть. Заявить о своем существовании, сказать, что она все еще есть. Но кто же знал, во что это выльется?

Спасибо Наташке. Она вытащила ее наружу. И заставила тогда опубликовать на нескольких платформах и понаблюдать за реакцией читателей. Она же занималась рассылкой текста по куче издательств до тех пор, пока не откликнулось. Откликнулось результатом. И самое главное — откликнулось взрывом эмоций, в которых Диана сегодня черпала силы.

Вот и теперь, в кофейне при киностудии, она улыбалась, отвечала на вопросы, читала отрывки романа. И купалась в этом. Купалась в многоголосье, заполнявшем вакуум, из которого состоял ее мир. И во внимательных взглядах на красивых лицах слушавших. Нет, лица могли быть какие угодно. Но она точно знала, что они кра-си-вы-е.

После встречи она выбегала под солнце в настроении, которое отлично характеризовалось фразой, сказанной триста лет назад мелкой Олькой в ожоговом центре: «Как хорошо, что ты не вся сгорела!»

Да, она сгорела не вся. Есть еще чем воевать.

Собственно, воевать ей пришлось уже скоро. В этот же день, хотя ничего и не предвещало и, как обычно, ударило под дых. А пока она преспокойно выдвигалась на такси в самый центр, в сердце города — в сторону центральной пешеходной улицы. Немного не доезжая до главной площади. Возле ЦУМа — поворот к театру Бергонье.

— Ну наконец-то! — поймала ее Наташка у входа. — Ты на часы смотрела? Опаздываешь!

— В следующий раз поеду на метро, чтобы не опоздать, — примирительно улыбнулась ей Диана.

— Пробки?

— Ну а ты как думаешь? В метро быстрее бы было.

— Ага. Твой костюм будет там особенно круто смотреться, — фыркнула Литвинова. — Пошли!

И, ухватив Диану за руку, энергично поволокла за собой.

В администрации было оживленно и очень буднично. И двигаясь по коридорам среди людей, она чувствовала себя если не уверенно, то, по крайней мере, спокойно. На ней задерживали взгляды проходящие мимо. Каждый раз испытание. И каждый раз она понимала, что, даже такая, она заставляет их задерживать на себе взгляд.

У двери директорского кабинета Наташка ее остановила и обронила, будто мы мимолетно:

— Ты выглядишь так, будто только что победила чудовище.

— Где-то так и есть. Подзарядилась.

— Ясно. Ну, будем надеяться, что твоей зарядки хватит на то, чтобы ты определилась с новой книгой.

— Я не умираю с голоду.

— Эй! А обо мне ты подумала? Я — умираю! Я живу на проценты! — рассмеялась Литвинова.

— Не волнуйся, по миру я тебя не пущу.

И с этими словами без стука дернула ручку двери ладошкой, отворяя ее. Ладошка была опалена с одной стороны. Когда-то точно так же, выходя из огня, она взялась за раскаленную ручку, но теперь этого уже не помнила. Как она выбиралась мозг заботливо стер из памяти. Заставил побледнеть, как и шрам на коже, сделавшийся почти незаметным.

Однако были шрамы, которые и с течением времени оставались болезненными, хотя она и верила, что прошло, и все, что осталось, — сосредоточено в сожалении.

— Диана Борисовна! — повернул к ним голову Чернов, отвлекшись от своего собеседника, сидевшего к двери спиной. — Рады видеть.

— Мы немного опоздали, простите, пробки, — прощебетала Диана, впархивая в кабинет. За ней просунулась Литвинова, и вдвоем они явили собой весьма очаровательную картинку. Блондинки в образе. Еще и с элементами розового в одежде.

— Присаживайтесь, располагайтесь, чай/кофе? — радушно принимал их хозяин, девушки синхронно кивали, подходя ближе, но с каждым шагом и с каждым жестом движения Белозёрской все сильнее утяжелялись смутной тревогой, витавшей в помещении. Внешне это было незаметно, но все ее чувства резко затормозились одним. Самым большим ощущением. Аромат парфюма. Цвет пиджака. Стриженный затылок. Мужчина в кресле возле директорского стола. Она готова была поклясться, что…

— Нет, спасибо, только воды, — сказала Наташа. — Кажется, почти совсем лето.

— Нет, лето еще впереди, не стоит торопить время. Я, с вашего позволения, выпила бы кофе, — улыбнулась Ди, уже не сомневаясь.

Затылок покачнулся. Посетитель развернулся к ним всем корпусом. Диана даже не вздрогнула. Села на предложенное Черновым место.

— Матвей Анатольевич, — проговорила она.

— Очаровательно выглядите, Диана Борисовна, — ответил Матвей.

— Вероятно, вашими молитвами, господин Половчик.

— В свете многих причин мне действительно приходилось думать о вас.

Краем глаза Ди отмечала, как побледнела Наташа. Казалось, она сейчас схватит Белозёрскую за шиворот и выволочет отсюда. Заодно не даст спуску директору театра. Но, наверное, спокойствие подопечной несколько тормозило грядущее событие. Чернов же обрадованно потирал руки и, снова сев, жизнелюбиво провозгласил:

— О! Так вы знакомы! Эк замечательно-то!

— Некоторым образом. Матвей Анатольевич преподавал у меня в театральном. Давно.

Наташка булькнула, но под пристальным взглядом Белозёрской заткнулась. Соберись, тряпка!

— А теперь Матвей Анатольевич приглашен работать над спектаклем «Пролив». Как, однако, удивительно работает судьба.

— Ну да. Не спрятаться, не скрыться, — хохотнула Ди. — Приглашен или предложил свои услуги?

Звучало несколько хамовато, но ей было совсем плевать, что подумают. Половчик не отрывал от нее глаз, и она чувствовала его очень остро. Но, тем не менее, упорно не возвращала ему его взгляда. Слишком жирно будет.

— Не смог отказать себе в соблазне, — парировал Матвей, нисколько не заморачиваясь ее нападками.

— Я думала, вы заняты своими интересными проектами.

— Бо́льшая часть из них в моем постоянном руководстве уже не так нуждается. А «Пролив» — это вызов. Профессиональный, я имею в виду.

— Понимаю. Не в ваших правилах пасовать.

— И не в ваших.

— Тогда пасую я! — вклинилась в их разговор Литвинова. Наконец-то не выдержала. Этот пинг-понг, может быть, и вызывал недоумение Чернова, но уж точно не Наташкино. — Думаю, выражу мнение Дианы Борисовны, если позволю себе попросить подумать насчет кандидатуры для постановки еще раз. И хорошо подумать. «Пролив» — это глоток свежего воздуха, а что можете предложить вы? Я видела некоторые ваши работы. И даже вашу визитную карточку. «Вид с моста». С одной стороны, претензия на новаторство, с другой — вы безнадежно застряли в прошлом веке. Не получается у вас в новаторство.

По мере того, как Литвинова несла околесицу, брови обоих мужчин поднимались все выше. И если Чернов все меньше понимал в происходящем, то Матвей даже как-то ухмыльнулся… зло. Недобро. Диана его улыбки помнила все наперечет. И прекрасно понимала, что он здесь делает, что это за дурацкий рывок. Но сейчас его задели за больное. Цеплять творца — какая глупость. Литвинова нарывалась и делала это намеренно.

— Вы много смыслите в театре? — спросил Половчик с некоторой снисходительностью в голосе. Напускной. Когда-то Диане нравились эти его потаенные интонации, которые она угадывала безошибочно. А Наташка все принимала за чистую монету, потому довольно агрессивно заявила:

— Достаточно для образованного человека. На уровне «нравится/не нравится». Но этого хватает, чтобы понимать, что у вас шансов нет с «Проливом».

— А может быть, все-таки дадите?

— Что?

— Шанс.

— Вам?

— Мне.

Наташка уже открыла было рот, чтобы что-то сказать, Диана, подпершая кулачком щеку и весело наблюдавшая за потасовкой, даже предвкушала, как от озвученного обязательно вытянутся рожи присутствующих мужчин, но вдруг Чернов, очевидно, не понимавший сути претензий, не выдержал и выдал:

— Так, я сейчас окончательно запутаюсь. Диана Борисовна, что же? Вы же, кажется, не озвучивали никаких пожеланий… насколько мне помнится.

— Нет, не озвучивали, — не меняя позы, ответила Ди, чувствуя себя прямо какой-то хулиганкой.

— А теперь у вас появились возражения?

— Это у Натальи Павловны появились, а меня все устраивает.

На этот раз опешившим взглядом на нее уставилась Литвинова.

— Но…

— Вы, кажется, только что вернулись из Парижа? — уже напрямую обратилась Ди к Половчику. — Гастроли у вас были… Я смотрела первое выступление во Франкфурте. Мне понравилось.

— Специально ездили?

— Нет. Презентовала немецкое издание «Пролива» в Берлине, а назад ехала через Франкфурт. У меня там был второй пункт программы, у вас — первый. Совпало. И мне надо было как-то убить вечер.

Так одной фразой она стерла улыбку Матвея с губ и поставила себя на одну полку с ним. Ей теперь плевать было на разницу в их возрасте, опыте, образовании и карьерных достижениях. Ей было плевать, что он — Половчик, а она никто, капризная мажорка, дочь своей великой мамы. Она больше не заглядывала ему в рот, как восторженный ребенок. Ей тоже есть чем гордиться — ей самой. Потому пусть заткнется и слушает, что ему говорят.

— Мне понравилось. Потому, я думаю, мы сработаемся.

Литвинова промолчала. Выступать дальше выглядело бы уже непрофессиональным, а она и без того на дыбы встала минутой ранее. Но ее неодобрение, кажется, можно даже руками потрогать. И когда они от первых фырканий перешли к конструктивному общению, то обстановка в кабинете воцарилась несколько более миролюбивая. Самой собой Ди была в кои-то веки довольна. Надо же. Хватило выдержки.

И только в конце, когда они, обсудив основные условия сотрудничества, перешли к теме рабочего графика, а она сообщила, что планирует в ближайшие недели возвращение в Этрета и будет работать оттуда, почувствовала, какое напряжение ее сковывало весь этот час. Бог его знает, во что ей это еще потом выльется.

— Значит, вы предпочитаете обсуждать правки посредством электронной почты? — приподнял бровь Матвей, внимательно выслушав Литвинову, включившуюся в работу и занимавшуюся реабилитацией собственной репутации по итогам первой части встречи.

— Да, это будет удобнее всего, — ответила Ди.

— А репетиции? Неужели не хочется участвовать?

— Возможно, я прилечу еще в августе. Я думаю, мы сумеем состыковать наши графики.

Возможно.

Возможно, она сумеет.

Они с Литвиновой выходили из здания театра молча. Наташка вообще решила воспользоваться мозгами и прямо сейчас в душу не лезть, но что она еще обязательно возьмет в руки огромную ложку и начнет ковырять ею уже Дианины мозги, та не сомневалась. Вопрос, надолго ли хватит благоразумия. Срывы сейчас точно никому не нужны. А Ди очень рассчитывала, что контролирует ситуацию.

— Ты же помнишь про… — начала Наташа, повернув к ней голову уже на улице. Ветер подхватил Дианкины светлые волосы, резко обнажив пепельную прядь. Та подлетела вверх и упала ей на лицо. В такие моменты даже Литвинова не знала, что сказать, хотя была едва ли не единственной, кто вообще имел право лезть в душу.

— Помню, поезжай. Вечером встретимся. Привет Алеше.

— Передам! — «Ты уверена, что тебе все это надо?» — очевидно, читалось на ее лице.

«Уверена».

Ее рецепт от сжирающих душу мыслей заключался в постоянной деятельности. Любой. Даже если колупать ножом ранку. Но разве господин Половчик все еще относится к категориям ран?

Матвей вышел немного погодя. Ди уже благополучно зашла за угол и топала по улице в направлении главной площади страны. Она дико хотела есть, и это тоже был отличный вариант времяпровождения. Жевать.

Он поймал ее через несколько десятков шагов среди толпы за плечо, просто положив на него руку. Она резко обернулась. И молча уставилась прямо ему в глаза, как ни разу не посмотрела у Чернова. Ладонь так и оставалась на ее плече, и это трогало, как ни странно, меньше касания взглядов.

— Нам надо поговорить.

— Мне некогда.

— И, тем не менее, нам надо.

— У меня жесткий график, а ты крадешь мое время на обед.

— Тогда мы можем пообедать вместе, а потом я отвезу тебя куда тебе нужно.

— Ты не ешь в таких местах, как KFC.

— Ты тоже.

— Теперь ем.

— Ди, пожалуйста, нам надо поговорить.

— Мы уже поговорили на Новый год. Я не рассчитывала так часто тебя видеть. Я вообще уверена была, что ты все еще на гастролях.

— И потому сбежала сюда, чтобы я снова не приехал, пока так близко. Ты все еще не чувствуешь себя в безопасности, когда я в зоне досягаемости.

— Тебе бы эту уверенность раньше.

Ди сказала и тут же пожалела о сказанном. Она не хотела, чтоб прорвалось. Но он все еще не убрал руку с ее плеча, а она все еще смотрела в его глаза. Стоило признать, Половчик хорошо выглядел. Годы, проходящие мимо, шли ему на пользу. Он был старше ее на пятнадцать лет, и тогда, в прошлом, она влюбилась в него, как круглая дура, именно за эту его смазливость, с возрастом приобретшую даже какую-то аристократичность. Темноволосый, черноглазый, он смотрел на нее с той же озадаченностью, что и в прошлом: «Что же мне с тобой делать?» А волосы его теперь тронула лишь легкая проседь. Он красиво старел, но разве немного за сорок для мужчины — это хоть сколько-нибудь значимый предел? Если бы ее коленки все так же подрагивали в его присутствии, она бы уже лужицей растеклась у его ног. Но ей больше было нельзя так дрожать от его близости. И это то, что она вполне могла контролировать. Они были почти одного роста, что тоже добавляло ей очков.

— Ты знаешь, почему так было, — его пальцы на ней сжались крепче. — Но в действительности я никогда не спускал с тебя глаз. Я развелся. Тогда, сразу. И был слишком потерян, чтобы вообще к тебе приближаться, но я не спускал с тебя глаз. Я всегда знал, где ты. Я все знал о твоей реабилитации. Мы с Владой…

— Это называется чувством вины, Матвей Анатольевич, — перебила его Диана и, наконец, сбросила с себя его ладонь. — Мы это тоже уже обсуждали. Вам не за что себя винить, вы всегда вели себя образцово. Даже сейчас. Потому можете выдохнуть и чувствовать себя свободным. И с Владой эти вещи больше не обсуждать. Буду вам крайне признательна, если вы не будете лезть к моей семье.

— Не отгораживайся от меня своим выканьем.

Диана округлила глаза и вытянула физиономию. Одновременно с этим насмешливо кривя губы и прекрасно зная — все он понял. Все. Вот только если бы от этого форменного издевательства она испытывала хоть какое-то удовлетворение… А она не испытывала. Она видела, как он посерел лицом. Даже как-то вмиг полез наружу его возраст. Ей стало его жалко.

— Диана, ты была моей студенткой… Как я мог еще…

— Мог. Тебе напомнить, как? Боюсь, не понравится. Ты же совестливый, а там такое пятно. Связь с малолеткой, с собственной студенткой. Адюльтер. После каждого пересыпа каяться… Черт… ты таки украл у меня обед.

— Ну пусть и это тоже будет в копилке моих прегрешений.

— Ничего я не коплю, — устало отрезала Диана. — Я отпустила. Больше ничего нет. Я только одного не понимаю: почему сейчас? Не пять лет назад, не семь, не три. Теперь-то чего?

— Я был на связи всегда, ты это знаешь.

— Не на той, в которой я нуждалась. В любом случае, дать мне тебе нечего. Я недобаба. Русалка. Мифическое существо. Кстати, мы и об этом на Новый год договорились, вроде бы. Тебя пробрало.

— Я обдумал. Мне плевать. Я во многом ошибался, но когда увидел тебя… Я ведь ехал просто повидаться, Ди. А вышло, что за тобой. За нами.

Его голос звучал проникновенно, как никогда. Его голос, которым он отлично владел. Никогда не стоит забывать, кто перед тобой. Она в очередной раз ухмыльнулась и отступила от него на шаг.

— Ты ведь читал «Пролив»? Ну, раз взялся за него.

— Диана…

— Там есть глава, в которой Саша говорит, что перегореть может в буквальном смысле. Мечту огнем охватывает, и сначала горят ее оболочки, потом мясо. Потом доходит до костей. Несущая конструкция тоже уничтожается. По-моему, это самое сильное место.

— Да. Хороший монолог.

— Будь любезен, перечитай его. И обязательно сделай акцент в постановке. Пусть она у нас получится, если остальное все наперекосяк. Ты мне должен, помнишь?

О! Он был ей должен. Еще как. Почти всю жизнь. Ди предпочитала об этом забывать, не держать ни в голове, и ни в сердце, но сейчас пришлось кстати. Она развернулась и, шустро перебирая ногами, рванула к площади, чтобы потеряться в толпе. Спасибо врачам за сохранение опорной функции ее стоп. Ей и правда нужно было на что-то опираться, а по всему выходило, что, кроме себя, не на что.

Бургер ею все же был раздобыт и съеден. Запит кофе. И провалился в пустой желудок, грозя гастритом. Диана же спустилась в подземку, потому что времени не было, потому что нежданно-негаданно набежали тучи, а это грозило дождем. И потому что костюм от Дольче Габбана и туфли от Касадей в железном вагоне метро — обещали впечатление, отказаться от которого она не могла.

Еще спустя десять минут над ней колдовали парикмахеры и визажисты. А она сама вызывала машину бизнес-класса, чтобы ехать на вручение «Слова». И весь этот день, Половчик, киностудия, да и фотосессия перед началом церемонии — казались ей ярким и красочным сном. А она сама — задремавшим пассажиром синей ветки родного города.

Ко вспышкам фотокамер Диана Белозёрская была привычна с детства. Ко всеобщему восхищению тоже — ведь никто не знал, что восхищаться в действительности нечем. Премию, которую ей вручили, она искренно считала незаслуженной и лишь делом везения. И улыбалась для глянца, на сцене и на афтепати, точно зная, что когда вернется в Этрета, то скалиться не станет целый месяц. А то и два. Заберется в броню, в скорлупу, из которой никто не пытается ее вытряхнуть. И там залечит то, что расковыряла. Он ехал просто повидаться. А оказалось, что за ней. Сотню лет ехал. Сука.

А потом она вошла в дверной проем собственного подъезда. Стояла на крыльце дома. Держалась за поручни. Ловила глазами блики фонаря, освещавшего улицу. И из света шагнула в темноту, на мгновение ослепнув.

Ди не очень отчетливо соображала, что случилось после. Сначала ей показалось, что она зацепилась за большую собаку под лестницей. Мгновение — и она, роясь в карманах в поисках телефона, чтобы посветить фонариком, раз лампочка перегорела, делает свой шаг почти на ощупь вперед. Следующее — она споткнулась о чье-то тело… она точно чувствовала, что о тело. И полетела вниз, на лестницу, выставляя вперед руки, лишь бы не съездить мордой по каменным ступенькам.

Ударилась. Больно. Остро вспыхнуло в правом запястье. Она перенесла массу на левое. Коленку тоже задело. Черт с ней, с коленкой. Диана перевернулась и оказалась сидящей на лестнице и пытающейся перевести дыхание. А потом поняла, что дыхание слышит только свое. Собака не скулила. Тишина стояла такая, что можно подумать, что оглохла. Ди сглотнула и все-таки подняла руку, сунув ее в карман пиджака. Чертов телефон. Прибила она эту псину, что ли? Внутри шевельнулся вопрос: и чего ей с трупом делать? Кого вызывать? Или, может, в какую больницу везти?

А потом она включила фонарик. И так и застыла, глядя прямо перед собой.