3. Девушка как девушка

Ник глядел прямо перед собой. Заявительница поднялась со скамейки, выровнялась в полный рост и теперь уже такой крохой не казалась. Против его великанских параметров, конечно, проигрывает, но в целом — девушка как девушка. Может, даже высоковата, смотря на чей вкус. Собственно, всего остального тоже вполне достаточно, чтобы сделать выводы. Тоненькая, как тростинка, ладная. Талия шикарная. Грудь — в вырезе пиджака, хоть и под блузкой — но вполне выраженная. Второй размер — это Ник прикинул на глаз. В ладони было бы понятнее. И чисто ангельское личико под светлыми кудрями. Похоже, что кудри, хоть и растрепанные, но были уложены. Ухоженная, красивая. Выглядит дорого. И такая бледная, что руки сами тянутся слегка встряхнуть. Или это освещение?

Ник не знал.

Смотрел.

Как смотрят на произведения искусства, от которого он был очень далек, но впервые понял, что именно так, должно быть, замирают перед шедеврами живописи или скульптуры. Сам Николай Ильич был все больше по словесному мастерству.

— Как вас зовут? — спросил он, наконец разлепив губы.

— Белозёрская. Диана Борисовна. 27 лет, — довольно сдержанно ответила она, поеживаясь.

— Где проживаете?

— Здесь, — кивок в сторону подъезда. — Девятый этаж, тридцать шестая.

«И я на девятом живу», — слава богу, не сорвалось, потому что прозвучало бы глупо. Лучше молчать — за умного сойдешь. Особенно когда в форме.

Ник сперва посмотрел на нее, потом на неприметную панельку. Определенно диссонировало, но значения этому он пока не готов был придавать. Это все потом.

— Работаете кем? — продолжал он сыпать вопросами.

— Ну какое это имеет отношение? — устало вздохнула Диана.

— Положено, — что там положено — Темиров сейчас воспринимал не очень отчетливо. У него висяк в подъезде, а он барышню разглядывает. И самому себе удивляется.

Ди уныло опустила плечи и буркнула:

— Писательница.

— В смысле? — не понял Ник. — Безработная, что ли?

— Ну, типа того.

— Ладно. Понял. Хорошо. Как вы… как напоролись?

— Ногами! — рявкнула Белозёрская. — Я возвращалась домой. Было поздно уже.

— Поздно — это сколько?

— Не знаю. Начало двенадцатого… половина… где-то так. Я расплатилась с таксистом, поднялась на крыльцо и вошла.

— И?

— И в подъезде не горела лампочка. Пока телефон доставала — споткнулась. Упала. Полетела на пол. Вот, — она протянула ему горемычную свою правую руку, демонстрируя слегка опухшее запястье и немного содранную кожу на краю ладони. — А потом уже увидела.

— И что вы увидели?

— Ну… его… он… я включила фонарик. Я думала, там животное забрело или… мало ли что могло быть. А оказалось, — Ди повела подбородком в сторону крыльца и на мгновение зажмурилась. Перед глазами прыгали цветные блики. Она такие уже видела. Распахнула веки и уставилась на следака: — А оказалось, он. Лежал на полу. И вокруг… Я туфли о кровь испачкала. И брюки.

— Отстираете.

— Вряд ли. Придется выбрасывать, все равно больше не… — Белозёрская запнулась. Ее глаза на мгновение захлопнулись и тут же снова раскрылись, — я не смогу.

— Как труп лежал? — разлепил губы Ник, вдруг сообразив, что рабочие вопросы на подкат не тянут. Эта мысль проскользнула уже с досадой.

— На спине. Кажется. Но до этого мог иначе… я его задела… я за него зацепилась.

— Ясно. Значит, на спине. Вы его трогали?

— Да. Я сначала не поняла, что он… Я думала, ему просто нехорошо. А потом схватила за плечо, а там… шея… — ее пальцы коснулись собственного горла. И Ник снова залип. И на горле, и на пальцах. — И лицо перекошено. Я закричала. Выбежали соседи. А я полицию вызвала. Это все. Больше ничего не было.

— То есть, когда вы вошли, никаких следов присутствия другого человека не заметили?

— Да у нас полный подъезд других человеков. В каждой квартире.

Ник усмехнулся. Чуть подался к ней.

— Вы подозреваете кого-то конкретного?

— Нет, конечно! Я вообще в доме никого не знаю. Я тут живу всего несколько недель.

— Снимаете?

— Да.

— Значит, ничего не видели и ничего не слышали? И среди всей этой возни никто проскочить мимо вас на выход не мог?

— Нет. Думаю, нет. Да и как? Почти сразу люди повыбегали.

— В общей толпе?

— Нет… да и… мужчины сразу как-то ориентировались. Никого не пускали.

— Понял. Хорошо. — кивнул Ник. Тура по хатам первым делом пошел. Если ничего — значит, ничего. — Личность убитого, я полагаю, вам не известна?

— Ну откуда у меня могут взяться такие знакомые? — снова прорвались царственные нотки в ее голосе, разве что глаза не подкатила. — Да я и не разглядывала… знаете, это мерзко… довольно-таки.

— Ну мерзости иногда как раз притягивают взгляд, — пожал плечами майор Темиров. Нес околесицу. Зачем нес — сам не представлял.

Она, между тем, втянула носом воздух и на секунду опустила глаза. Достаточно секунды. Взгляд притягивает смерть. Это Диана точно помнила. Как помнила и лицо погибшего бомжа, искаженное светотенью под неверными бликами фонарика на ее телефоне. Заросшее, в язвах. С дикими глазами и перекошенным раскрытым ртом. Как он, должно быть, орал… или не успел? Не успел… ведь иначе к нему вышли бы, да?

— Эй! Что такое? Вам плохо? — пробилось сквозь ее мысли. Она подняла голову, чтобы снова столкнуться с ментом. Он пытливо смотрел на нее. Даже, пожалуй, сочувствующе. С жалостью. Теперь перекосило уже Диану.

— Нет, все в порядке, — отрезала она.

— Да вас колотит.

— Я замерзла. Я здесь уже не один час, а на улице не июль. Потому, пожалуйста, не могли бы мы поскорее закончить. У меня был тяжелый день, и я очень хочу спать. А поскольку вы вряд ли прямо сейчас поймаете убийцу, я думаю, все… все это может немного подождать.

— Если бы все действия можно было завершить по одному нашему желанию, то мы бы сейчас с вами не разговаривали. Еще не все, Диана Борисовна, — усмехнулся Темиров, про себя отмечая, что одежда на ней и правда для ночного часа еще совсем не прогретой майской ночи несколько тонковата. И не нашел ничего лучше, как стянуть китель — быстро и без лишних рассуждений об уместности. И протянуть его незнакомой девушке, глядевшей своими потусторонними глазами как будто бы из другого измерения в это, в его измерение. Она чуть шарахнулась в сторону, будто не ожидала. Или побрезговала. Впрочем, пожалуй, показалось. Потому что еще через секунду Ник впервые наблюдал, как она начинает улыбаться.

— А можно? — спросила Диана, немного клацая зубами. Хрена лысого! Замерзла она. Ага. Щас. Перенервничала, как пить дать. Но храбрится.

— Вообще-то не положено. Но что делать, — зачем-то брякнул он. И сам накинул ей на плечи пиджак. Она тут же ухватилась за края, костяшки пальцев побелели. Еле стоит — догадался Темиров и проворчал: — Да сядьте уже. Мы заканчиваем. Немного потерпите.

Терпеть ей действительно долго не пришлось. Труповозку подогнали еще через пятнадцать минут. А потом, вернув ему его вещи, барышня растворилась в подъезде, а Ник подумал, что фиг она в эту ночь будет спать, как бы ни храбрилась.

И только вернувшись к себе, вдруг осознал, чем неожиданно пахнет китель — духами с оттенком винограда. Ее запах? Ну а чей же еще. Едва уловимый, но достаточный, чтобы остаться на одежде.

Ночь мчала вперед, не останавливаясь. До утра его больше не трогали. Потому, закончив оформление документов по бомжу, Темиров даже вздремнул часок до рассвета. Впереди ждала проверка того, что он за сутки наваял — и пусть лучше найдут свои, чем потом какая инспекция докопается, в шесть — совещание у Умрихина с подробным разбором ошибок — ну этот точно оторвется за всех. В семь — сдать оружие, переодеться, поздороваться со следующей сменой. И если очень повезет — к восьми он выберется из этого адова места, которое еще сутки назад вполне себе считал просто работой.

Домой.

Спать.

Перед этим форму в стиралку. И лишь на мгновение в руках задержится китель, от которого все еще тоненько пахнет незнакомой женщиной. Сейчас Ник почти уже не помнил ее лица. Только блики проблесковых маячков и свет фонаря на ее коже. За завтраком, на который ушли последние вспышки сознания в эти сутки, он уже про нее и думать забыл.

А когда провалился сон, то сновидений не видел, но он никогда не смотрел цветные сюжетные картинки после дежурки. Каналы выключались все, даже если, как сегодня, далеко не самая трудная смена.

Так и спал, чтобы ближе к четырем пополудни проснуться от настойчиво пиликающего мессенджера, который ожил вместо будильника. Осмоловская. Читать, что там у нее приключилось, он откровенно поленился. Потому, кое-как продрав глаза и глянув этими самым продранными глазами на часы, просто набрал ее номер.

— М-м? — едва она приняла вызов, промычал Ник в трубку.

— Разбудила? — услышал он в ответ. Ее голос звучал вполне себе бодро.

— Есть немного. Пофиг, вставать пора.

— Прости, я не хотела.

— Шести часов непрерывного сна вполне достаточно. Тем более, что ночью тоже чем-то заниматься надо будет.

— Это ты не прав. Знаю я твои занятия ночью.

— Предположим, не все.

— Опять за экраном просидишь, — отмахнулась Марианна. — Поэтому я решила вывести тебя на воздух.

— В смысле выгулять?

— Поводок надевать не буду.

— Так ты за этим звонишь, Марьяш?

— Слушай, мне родители Пашку привезли на выходные, — начала она объяснять. — Присутствие ребенка, конечно, не располагает к романтике, но он соскучился и просит с тобой увидеться.

— Где я, а где романтика! — рассмеялся Темиров. — Ладно, давай через часок. Какая культурная программа?

— Я не придумала ничего, кроме веревочного парка. Ну и потом можем сходить поужинать где-нибудь.

Ник почесал порядком заросшую щеку и прикинул время.

— Темнеет рановато еще. Потому веревочный парк отпадает. Давай так. Культурная программа на мне, а на тебе — кормежка.

— Темиров, ты прелесть! — радостно хихикнула Марьяша, а «прелесть» Темиров подкатил глаза.

Вообще, если быть честным, то иногда он по ней успевал соскучиться. Очевидно, дело привычки.

У них закрутилось месяцев семь назад. На первый взгляд — ничего серьезного. Просто переспали после особенно тяжелой смены — оба под занавес попали на самовар[2]. Расчлененка, кровью залита вся квартира, голова — в морозилке, остальное — по пакетам. Готовилось на вынос, а тут бдительные соседи полицию вызвали. Но никто даже предположить не мог, что там внутри такое. Даже Марианну при ее-то профессии пробрало, что уж об остальных говорить. Ник потом, с утра, забрал ее с Запорожца и подвез домой — она на ногах не стояла. Осмоловская же пошла дальше, затащила его к себе. Перепихнулись. Быстро и без прелюдий. Уложились, не мудрствуя, в несколько минут. Потом выпили — тоже стресс снимали, и наконец он уполз спать на диван. Марьяшка сама выпихнула, да ему было пофигу.

Обоим — отношения ни к чему, засели бы занозой, к которой ни один не был готов. Когда они проспались, Марьяша так ему и сказала: «Ник, у меня на собственного ребенка времени нихрена нет, на мужика — тем более».

«Но на секс-то найдется?» — отшутился Темиров.

«А для секса конкретно с тобой я всегда открыта», — очень серьезно заявила она.

Они оба были не в том возрасте, когда реально есть силы и свободные часы в сутках на отношения. И даже для удовлетворения полового инстинкта кого-то найти — запара. Особенно, если ты — мать-одиночка.

Толще намеков не потребовалось. И Темирова это более чем устраивало. Между ними искрило, еще когда она замужем была, а уж после ее развода — подавно. Но, тем не менее, заводить семью Ник не собирался, и уж точно не с ней. Слишком сложно. Батя — главврач, мать — профессор, развод и ребенок пяти лет. Мальчик. Пашка.

Пашка их застукал на выходных под Новый год — поймал с поличным, спасибо хоть не со спущенными штанами. Почти все время он торчал у бабушки с дедушкой. Там им хоть домработница занималась — кормила вовремя, одевала в чистое, баловала вкусняшками. Он был нехлопотный и особо не мешал. Ник о его существовании знал только в общих чертах. Его мать напрягать пацаном не собиралась, и ладно. А вот познакомились — и все. Мальчик, глубоко безразличный собственному отцу, свалившему в закат, и, кроме деда, в своей жизни мужчин не видевший, тут же потянулся к нему, а Темирову это оказалось неожиданно несложно, когда без обязаловки. То в парк на выходные позовет вместе с его матерью, то в дельфинарий. Марианна по этому поводу явно была не в восторге.

«Встретишь завтра хорошую бабу, женишься, что с Пашкой делать буду?» — выдала она ему как-то по весне, аргументируя свой отказ сходить в контактный зоопарк, куда младший Осмоловский очень просился с «дядей Колей».

«А ничего, — пожимал плечами Темиров, — если это и случится когда, что вряд ли, к тому времени он точно станет взрослым мужиком, будем ходить на рыбалку вместе, в баню».

«Дурак!» — констатировала Марианна. Но вожжи отпустила.

На работе они не афишировали. Меньше знают — крепче спят. Везло, что служат в разных местах. Не примелькались. Но особенно шифроваться тоже никто не пытался. Их запросто могли увидеть вместе с Пашкой где угодно. И это уже нихера не «секс без обязательств».

Вот и сейчас. Вместо того, чтобы проводить выходные по своему желанию, он сидит и покупает билетики в кино, на какой-то мультик, чтобы мелкому было интересно.

Ник увяз и почему-то иногда думал, что где-то в чем-то его слегка облапошили. Но вникать во все это — дело неблагодарное, и потому, как и большинство особей мужского пола, продолжал плыть по течению, даже если течение несет его прямиком в ЗАГС. Но даже у такого расклада имелись свои плюсы. Осмоловская была красива, неглупа и шикарно трахалась. Чего еще надо-то? Правда, стряпней не баловала, но у них же «нет никаких отношений».

«Идиот!» — ржал Берегой, обладавший острым зрением и все же узревший в дружбе майора полиции и судмедэксперта из третьего морга весомую сексуальную составляющую, и был абсолютно прав.

А Ник сидел в кинотеатре и жевал попкорн, слушая болтовню Пашки, и казался вполне довольным жизнью. Уже позже, в кафе, пока мелкий Осмоловский штурмовал с другими ребятишками надувной замок на здесь же установленной детской площадке огромного торгово-развлекательного центра, Темиров с аппетитом уплетал свой стейк и прикидывал, сколько времени у него уйдет на то, чтобы успеть добраться домой до футбольного матча. В десять вечера финал премьер-лиги, между прочим. А тут баба, ее ребенок. И может, и правда, во всем этом есть какой-то смысл.

Смысл этого вечера родился из четырех реплик.

— Кстати, насчет вчерашнего убиенного! У него еще и онкология была! — вдруг выдала Марьяшка за десертом, отправляя в рот ложечку с мороженым. Фруктовым. — Заключение оформлю через пару дней, еще не закончила, но тебе и так скажу — терминальная стадия. Легких там, считай, нету.

— Так ему доброе дело сделали, от мук избавили, — усмехнулся Ник. — Гуманно!

— Фиг гуманно. Доброе дело — это не колюще-режущим по горлу, — приподняла бровь Марианна.

— Да и эвтаназию у нас пока не узаконили. Даже для бомжей.

Б.О.М.Ж.

Его мысли плавно перетекли от футбола к бомжу. Он бы и рад о чем приятном, да как-то никак. Марианна сослужила службу — направила. И потому вечер с банкой пива перед экраном телевизора он проводил, сперва накропав письмо счастья в архив — пусть бы поискали что-то похожее в последние пару-тройку лет. Авось бы и нашли. Потом Мишке с парой поручений. А после — он вернулся в вечный круговорот, из которого не было выхода вот уже несколько месяцев.

Всего один взгляд с экрана — на книжные полки, забитые литературой самого разного рода. Скоро помещаться перестанут. Придется покупать стеллаж. Это потом. Там, на краю, Ник это хорошо помнил, — томик Бакмана. Теперь модно. Не та про брюзжащего деда, которую все читали, кроме, наверное, единственного Темирова, а другая. Вроде бы, тоже бестселлер. Она новая совсем была, даже еще полиэтилен не сорван. Лежала на диване, как раз под лестницей, с которой якобы упала накануне Русакова.

Господи, ну разве станет покупать книги баба, которая собралась травиться, ну?! Еще и этого шведа, которого все читают!

Если мыслить трезво, отключив эмоции, прокуратура дело так просто не пропустит. Не по этой статье. Кто-то сверху по-прежнему жаждет представить все самоубийством. Кто сверху — понятно. Какими методами будут действовать — тоже. На что давить — тем более. Но это у Галдыря есть на что нажать, а у него, у Ника Темирова — голый энтузиазм и взять с него нечего.

Увидеть бы, конечно, список замечаний по делу… но это не раньше, чем Галдырь соизволит осчастливить. А он не решит — того и гляди, вообще отстранит. Может? Может. Но пока у Николая Ильича есть хоть какая-то возможность влиять, надо работать на опережение. Тяжелее всего то, что в данном конкретном случае нужно отработать идеально, все сделать так, чтобы не подкопаться. Малейший клин[3] — и дело развалится уже в следующей инстанции. Покопаться в Русаковском грязном белье? Наверняка ведь найдется. На-вер-ня-ка. Бабы, бабки, наркота, азартные игры. Все на чем-то сидят, абсолютно все. Отсутствие судимости — не ваша заслуга, а наша недоработка. Эту истину Темиров усвоил еще во времена работы помощником следователя на четвертом курсе юрфака.

Перестраховаться. Вгрызться в глотку, а отпустить только тогда, когда и трепыхаться перестанут. И начать с того, чтобы пройтись по Русаковской компашке. Ближайший круг опрошен, но всегда найдется кто-то… кто-то неприметный, кто-то, о ком никто и не вспомнит. Бывшие, например. Те, кто были ДО.

Ник криво улыбнулся и хлебнул пива из горла. Иногда он самого себя пугал отсутствием стоп-кранов. И тем, как мозг генерирует решения.

Когда любимая команда забивала третий гол после первых двух хозяев поля, Темиров совсем не огорчился, а вполне себе удовлетворенно выдохнул. Завтра его ждал еще один выходной, поездка с Артуром и его женой на Артурову дачу. Берегой шашлыками соблазнял, а Ник позволил себе соблазниться. Надо бы позвать еще Мишку с собой. Мишке же так и не проставился. Непорядок.

И в голове настойчиво зудит совесть, сформированная поколениями куркулей, — не пора ли брать и Осмоловскую с Пашкой на эти вылазки? Ну и что там дальше полагается в таких случаях. Черт. Бред. В концепцию «не те отношения» это точно никак не вписывается. Да и он, говорят, уродился в деда-татарина, а тот был свободолюбивой сволочью.

Если совсем по чесноку, то сволочью себя Темиров не считал. И в обеденный перерыв следующего рабочего дня читал Бакмана. Просвещался на предмет современных тенденций в мировой литературе. Жевал бутерброд с селедкой и чувствовал абсолютное единение с северными странами, к коим причислялась и Швеция. Мишка торчал в дежурке, потому в кабинете царило истинное благолепие.

Последнее прервалось негромким стуком в дверь. Ник поднял голову. Одновременно с этим в дверном проеме образовалась щель, в которой он сперва из всего просунувшегося лица увидал одни глазища — ярко-ярко-голубые, гораздо ярче неба весной. А потом уже и все остальное тоже увидал. Чуть не подавился. В секунду бросил взгляд на часы. Те совершенно бездушно демонстрировали пять минут третьего, что означало только то, что сиеста по-темировски закончена. Еще секунда — вспомнить, как зовут. Ну эту, с космическим взглядом. Белозёрская. Фамилию Ник помнил. Как у актрисы из «Малуши». Мать триста лет назад смотрела. Имя тоже какое-то замысловатое. Не Марианна, конечно, но рядом проходила.

— Здравствуйте, — пробормотал Николай Ильич.

— Добрый день, — раздался в его кабинете негромкий звонкий голос. — Можно к вам?

— Можно.

После его разрешения она наконец вошла вся. В черных закрытых туфлях, узких джинсах и неприметной темной футболке со спущенным плечом. В руках — пиджак и сумка. На плече, помимо тонкой лямки бюстгальтера, — бабочка. Бабочка, мать ее! И туда уже точно не стоит смотреть. Ни на татушку, ни на лямку, ни, уж тем более, на бледную, почти до светящихся прожилок, кожу. Вернулся к лицу — и лучше бы дальше пялился на лямку.

И все так же по-дурацки хотелось встать в ее присутствии. Почти держал себя в кресле.

— Вы по какому поводу? — зачем-то спросил Ник, хотя примерно и так было ясно.

— По поводу убийства… вы помните? На Маяковского, 53 — пару дней назад.

— Помню, конечно. Вы еще что-то вспомнили?

— Нет! Я решила узнать, есть ли какие-то новости… Мне сказали, что вы сегодня будете, потому я пришла.

— Какие еще новости?

— Относительно погибшего, — ответила Диана и кивнула на стул напротив его стола, чуть отстраненно поинтересовавшись: — Можно мне сесть?

По-королевски изящный поворот головы. И милостивый кивок. Откуда он знает, как поворачивают головы королевы? Английская покойница была старой сгорбившейся бабкой.

— Да, присаживайтесь. Но, думается, вряд ли я могу порадовать вас чем-то новым. Мы работаем, конечно, но скорее всего, сейчас имеем дело с классическим глухарем. Во всяком случае, пока не появится дополнительных обстоятельств… и на какой период времени это все затянется, я тоже сказать не могу.

Диана от такой длинной речи даже бровью не повела. Присела на самый краешек, будто брезговала усесться всей задницей. И внимательно выслушала. Но этот ответ ее не устроил категорически. В конце концов, последние два дня она ждала возможности поговорить со следаком.

В ту ночь она очень плохо спала. В борьбе за сон победила жизнь. Чертов дед таки выжал из нее последние силы. А может быть, он и не дед был вовсе. Не разглядела.

Поднялась в квартиру, стащила одежду, тут же запихнула ее в большой полиэтиленовый пакет, чтобы утром вынести из дома. Лучше бы сжечь, конечно, но об этом она точно подумает потом. Обувь. Туфли, стоившие баснословных денег. Тоже на свалку. Сунулась в душ, чтобы смыть с себя пыль, подъездный запах и кровь, которая разводами мерещилась ей даже на собственных руках.

Тщательно намыливалась гелем для душа. Он пахнул гранатом и пряностями. Руки скользили по коже, а она, зажмурившись, выдыхала носом воздух, а ртом хватала его пополам с водой. Отфыркивалась. И не сдавалась. Пальцы пробежались по гладким плечам, по груди, совершенной, будто лепил скульптор — Ди это точно знала. Коснулись живота, продолжая растирать пену по телу. На животе — несколько меток оставил огонь. Она чувствовала их. Эти метки там были небольшими и давно-давно не доставляли ей никакого дискомфорта. Она про них и не вспоминала. Лишь вот так, в душе, когда ладони, не встречавшие препятствий на скользкой гладкой коже, неожиданно натыкались на крошечные бугорки. Уплотнения в ее плоти.

Ди судорожно глотнула. И спустилась ниже, к бедрам, все явственнее ощущая на каждом сантиметре звездную россыпь шрамов. Чувствуя их. И зная, что на ощупь они куда страшнее, чем на вид.

И еще ниже — туда, где гладкости совсем уже почти не было. Где ее тело переставало быть ее. Диана не воспринимала себя там. Не понимала, как это может быть она. И вместе с тем, касаясь — чувствовала саму себя реальной. Где-то лучше, где-то — хуже. Чувствительность сохранилась по-разному на разных участках. Но даже того, что осталось, было довольно, чтобы никогда не забывать.

Не забывать даже во сне, когда ей снова снился пожар. И снились уже не собственные руки, а языки пламени, лижущие, сжирающие все, до чего только могут дотянуться. Заживо поглощающие ее. Не оставляющие ничего живого. Самая страшная смерть. Самая страшная, когда дымом залепляет глаза, нос, когда эта гарь проникает в легкие, не давая возможности хоть что-то увидеть, сделать хоть вдох. Но вдох и не нужен. Ей казалось в ту ночь, что вдох лишь продлит агонию. Лучше уж не дышать. Лучше никакого воздуха, чем тот, в котором горит ее тело. И она не понимает, в конце концов, пожирает ее огонь или убивает воздух, поднимаясь все выше, к горлу, к лицу, уничтожая, обезличивая ее навсегда.

Ди проснулась с криком в кромешной темноте, единственным человеком на этом краю мира. Ладони инстинктивно дернулись к голове. Коснулись щек, носа, лба. И на этом закончилось. Все закончилось.

Спать она больше уже не могла.

Хлестала воду. Ждала утра. Сидела в постели, отчаянно глядя в окно. И снова чувствуя свое абсолютное одиночество.

В девять звонила мама. В очередной раз завела любимую шарманку: тебе нельзя жить одной. А объяснять им в очередной раз, что в ее положении только одной и можно, Диана не хотела. И потом, она как всеобщая любимая калека — не одна. В Этрета у нее есть Мод. И с Мод ей очень повезло. Сначала она сняла у нее домик у пролива, в котором окна ее комнаты выходили на море, а с кухни — маленький садик с розами. Потом договорилась об уборке. В конце концов, Мод, не иначе как со скуки, стала ей готовить. Мод Дюпон была вдовой, а дети давно уехали из небольшого туристического Этрета в крупные города. Женщине было ужасно тоскливо и, наверное, ужасно жаль приблудившуюся девушку.

Здесь, дома, Ди тоже была не одна. Сначала с Лёкой обосновалась в этой квартирке. Теперь, когда сестра уехала, регулярно наведывалась Литвинова. Они вместе жрали пиццу, глушили вино, и Ди слушала поучения, веселившие ее до слез: «Он слишком много на себя берет, а ты ведешься! А ведь он тебе — никто! За столько лет пора было перебеситься!»

Речь шла, конечно, о Половчике. О ком же еще? В то первое утро, отмерившее ее дальнейшую жизнь, о чем Диана, конечно, еще ничего не знала, Наташка приехала очень рано, с двумя чашками кофе, круассанами и бутылкой траминера в котомке — от одного отечественного винодела, успешно совмещавшего виноделие с карьерой музыканта и автора нескольких известных хитов. Они развалились на диване посреди единственной комнаты, и Наташка, которой для того, чтобы опьянеть, достаточно было понюхать пробку, с очень серьезным, но слегка разболтанным видом вещала о том, что для того, чтобы удалить тень Матвея из ее жизни, обязательно надо влюбиться. Вышибить клин клином. И вообще — начать наконец жить!

А я живу. Что же я еще делаю? — Диана спрашивала себя, и не находила ответа. А если она сама не могла разобраться, то как объяснить другому, что ей давно не нужен никакой клин. Реанимация как-то отрезвляет. Десятки операций — тоже. Она вообще не была больше уверена в том, что способна кого-то любить. Тогда — было слишком больно, чтобы теперь, после такой боли… снова. Но обида — оставалась. И может быть, именно она поджаривала ее изнутри, когда Матвей заново нарисовался в ее жизни.

Но почему сейчас? Столько лет молчал… Это тоже теребило и не давало Диане покоя. Она никак не могла понять, но все же пыталась заставить себя поверить, что ей все равно, когда все равно ей не было.

И потому бухтение пьяненькой Литвиновой ложилось на ее собственные сомнения и полировалось траминером.

Ближе к вечеру она уложила Наташку спать на собственный диван, а сама торчала до ночи на кухне, пила чай, смотрела на город. Гипнотизировала лэптоп. Игнорировала звонок Половчика в восемь часов — в такое время по работе не звонят точно. И знала, что боится ложиться, потому что ей снова будут сниться кошмары. Снотворное могло бы помочь, но когда-то ей оказалось тяжело соскочить с препаратов, потому начинать эту эпопею сначала Ди категорически не желала. Оставалось писать. Потому что внутри нее закручивалось и искало развития все случившееся. Увиденное, услышанное, почувствованное — все скручивалось в какой-то клубок, и это было почти не подвластно разуму.

Будучи новичком на писательском поприще, она еще не перешла к стадии иссякания, когда начинаешь руководствоваться головой. Сейчас что-то большое, что-то важное рождалось где-то ниже, где-то внутри грудной клетки, и лишь ждало, пока она выпустит это наружу. Диана еще нащупывала, собирала нити воедино, но предыдущий день определенно к чему-то вел.

Так разве она не живет?

Живет.

Внутри себя она проживает такую бурную жизнь, какую никогда не проживет в реальной. И никто не проживет в реальной столько, сколько она чувствует внутри себя.

И уже неважно, как тянется ночь. Чай постепенно сменяется чашками кофе. Заварник отставлен прочь, на плите греется джезва. Лэптоп занят — Ди просматривает статьи, связанные с криминалом, зная наверняка, что детектив она никогда не потянет — не так работает ее голова, слишком сложна матчасть, да и попросту не интересно. Но написать на основе случая… выплеснуть себя… обрести новую ипостась — она сумеет точно. Она никогда не контролирует этот процесс, и не знает, что выйдет в итоге. И никогда не узнала бы, если б не тот проклятый пожар. Это единственное, за что она благодарна своему прошлому.

И следующим утром, заполняя бреши в ходе своих мыслей, она сначала искала номер, а потом и звонила в отделение полиции, спрашивая майора Темирова. У нее и повод вполне имелся — бомж, из-за которого две ночи спать не может, но вот незадача: у Темирова выходной. И будет он только завтра. А это значит, еще на сутки она окажется заперта наедине со своими идеями. Буйными, сильными, не дающими расплескаться от вечерних звонков Матвея. На дневные Диана отвечала. Говорили о работе. Она поднимала свои наработки и возилась с текстом пьесы. И почти забывала, что когда-то готова была умереть, лишь бы всю жизнь слышать голос Половчика, звучащий так близко и так тепло.

Сейчас же она слушала другой голос. Зычный, будто в него встроили все вместе взятые иерихонские трубы. И разглядывала мужчину напротив. Исподволь. Так, чтобы он и не заметил. Право слово, там было что посмотреть.

Богатырь. Это первое, что приходило в голову при виде майора. Она отлично помнила, как чувствовала себя очень маленькой рядом с ним, когда он набрасывал на ее плечи свою одежду. Она тогда и запомнила его по этому жесту. Ее как-то враз перестало потряхивать, словно бы ее заслонили от того, что она видела всего каких-то пару часов назад, что все еще маячило у нее перед глазами. Он не был полным или плотным. Широкие плечи, мощная грудная клетка, крупные руки с закатанными до локтя рукавами. Эти руки он сейчас сосредоточенно вытирал салфеткой, и от него отчетливо пахло соленой рыбой. Селедкой. Диана невольно усмехнулась под нос.

Он эту ее усмешку очевидно заметил, потому что улыбнулся вдруг тоже, и улыбка совершенно преобразила его лицо, куда-то подевав монолит, представлявшийся ей до этого в правильных и вместе с тем каких-то неподвижных чертах. И Диане это неожиданно понравилось. Это несоответствие внешнего и внутреннего. Потому что внутреннее, очевидно, прорвалось именно в этот миг. Вырвалось из глубоко посаженных светлых серых глаз и будто бы осветило весь его облик. Еще минуту назад он казался ей таким брутальным мужиком под сорок. А сейчас — надо же — ему весело от того, что он подглядел в ее поведении. И кажется, что он куда моложе.

— Извините, — выдал Темиров. — Я обедал.

— Надеюсь, я не так уж помешала вашей трапезе.

— Совсем не помешали. Если хотите, открою окно, проветрю.

— Нет, не надо. Не худший запах — ваша селедка.

— У меня еще один бутерброд остался, могу поделиться, если вы не из тех, кому, чтобы наесться, достаточно просто рядом подышать, — с заговорщицким видом и очень гостеприимно предложил майор, не сводя с нее взгляда.

— Не стоит. Впереди у вас еще полдник. Так что там с… с этим человеком? Есть же какие-то нормы, которыми определяются сроки следственных действий?

— Есть, конечно, — слегка удивился Ник такому резкому переходу. Но что взять с королевы? Мало ли, как у них, у королев, устроены мозги. Он хвост распушил — она про бомжа. — И здесь все положенные по закону мероприятия будут произведены.

— Но на сегодняшний день ничего не известно? — тут же спросила Диана, и Темирову на секунду показалось, что как он бы вцепился в глотку Русаковым, сейчас эта Белозёрская вцепилась в его несчастную глотку. Молодец, боевая. Понять бы, зачем оно ей.

— Ну почему же? Кое-что мы все-таки знаем. Какого рода оружием нанесена рана. Что оказывать весомого сопротивления погибший не мог — он тяжело болел. Ну и что с родственниками у него тоже глуховато.

— Никто не обращался?

— Не-а. При нем из документов был паспорт. Пробили по базам, никто гражданина с такой фамилией не ищет. Нигде он не мелькал, ни к чему ранее не привлекался.

— Но должна же быть прописка в паспорте, — возбужденно воскликнула Белозёрская, и Ник негромко хохотнул.

— Спасибо, кэп, — кивнул он ей.

— Там никто не живет?

— Там живут совершенно посторонние люди, товарищ был прописан в той квартире восемь лет назад, и с тех пор она дважды продавалась.

— А где это хоть?

— На Нивках.

— Но можно же поднять историю, все же наверняка где-то хранится, кому эта квартира принадлежала раньше, кто там был прописан, где они сейчас… Не знаю, какие-то нотариальные реестры, домовые книги…

Она и сама поняла, что несколько горячится, и вряд ли это уместно. Потому резко замолчала. Майор же и ухом не повел. Совершенно серьезно кивнул и проговорил:

— Запросы отправлены.

— И это все?

— Пока все.

— И на этом вы успокоитесь?

— У меня сейчас одновременно восемь дел на предварительном следствии.

— Наверное, тяжело.

— По крайней мере, непросто. Вам этот бомж на кой черт сдался, Диана Борисовна? — надо же, и имя как-то само всплыло. Диана. Коротко и так… вычурно. Ник широко улыбнулся, вроде бы, своим мыслям, а на самом деле — ей.

И под этой улыбкой королева лишь распрямила плечи еще сильнее, приосанилась и чинно ответствовала:

— Так вышло, что его нашла именно я. Мог кто угодно… но нашла я, и я хотела бы помочь… родственникам, поскольку у меня есть такая возможность. Или хотя бы понять, что с ним случилось и нужно ли участие.

— Вы всем бомжам помогаете, что ли, которые вам на пути попадаются?

— Нет. Но я нечасто встречаю бездомных с перерезанным горлом…

— То есть просто дело везения?

Ди не ответила. Хмыкнула и глянула на Темирова с некоторым снисхождением. Ясно. Уличить себя в альтруизме не позволим. Ну ок. Предположим.

— У вас еще ко мне вопросы имеются? — спросил Темиров, откинувшись на спинку кресла.

— А имеются, — не стушевалась Белозёрская.

— Ого.

— Как его звали?

— Бомжа?

— Ну, что вас зовут Николай Ильич, — мне любезно подсказали внизу, на рамке.

— Предусмотрительно.

— Не люблю попадать впросак. Так как? Можете мне раскрыть имя убитого или это тайна следствия?

— Да нет… никакой тут тайны нет. Петр Маркович Музалёв.

— А возраст?

— Пятьдесят два года, — деланно серьезно ответил Ник. — Размер обуви сорок пятый. На правой ноге присутствует татуировка «Ну», на левой — «пошли».

И с удовлетворением наблюдал, как ее глаза полезли на лоб почти в буквальном смысле. А глаза у нее и правда… Бархатистые, яркие… чистое небо. Когда такие глаза — остальное уже не так важно. Но и остального — в избытке.

Модель? Актриса? Сплошной глянец. Что она там говорила про работу? Безработная? Надо будет протокол почитать на досуге. Досуг, правда, предвидится нескоро.

— Вы это сейчас сходу придумали? — между тем, спросила Диана, не понимая, как реагировать: как на хамство или как на шутку.

— Про сорок пятый размер — да. А татуировка у него и правда есть. Была.

— Понятно.

По опыту общения с женщинами майор Темиров очень хорошо знал, что после того, как баба произнесла свое веское «понятно», разговор можно считать завершенным в одностороннем порядке. Но вот именно сейчас ему очень не хотелось его завершать. Потому ничего лучше, кроме как снова подать голос, Ник не придумал:

— И что вы собираетесь делать с этой информацией? Проводить частное расследование в поиске родственников?

— Возможно. Не исключаю.

— То есть, для этого у вас тоже ресурсы имеются? Слушайте, Диана Борисовна, у меня тут на прошлой неделе девочка пропала по дороге из школы. Может, приложите усилия в этом направлении?

— У вас чувство юмора не очень, Николай Ильич.

— Да я и не шучу. Я вполне серьезен. Родителей жалко. Патруль со спасателями несколько суток прочесывали местность. Нету. Дело мне навесили. А показатели раскрываемости портить совсем неохота.

— Сочувствую, — невозмутимо улыбнулась Диана Борисовна. — Вас и правда очень нагружают. Но не сочтите за труд. Если что-нибудь узнаете о погибшем в моем подъезде или о его семье, позвоните. Я номер оставляла… ну тогда. Если поднимете бумаги — найдете.

— Это что? Приглашение к дальнейшему общению?

— Ну, на допрос меня вызывать вы не спешите, потому приходится все делать самой.

С этими словами Диана соскользнула со стула и направилась к двери под его забавляющимся взглядом. На выходе замерла. Аккурат у подвешенной на шнурке жестянки. «На хлебушек» — недвусмысленно гласила надпись на ней. Ди повернулась к Нику вполоборота. В глазах — веселье никак не меньшее, чем сейчас испытывал майор.

— Это что такое? — уточнила она.

— Там все написано, — пояснил Николай Ильич.

— Так я не с того начала? То-то у нас с вами разговор не заладился! — догадалась Ди.

— А по-моему, Диана Борисовна, у нас все с вами сегодня заладилось. В том числе разговор.

Острый голубой взгляд, кажется, острее бритвы.

Громогласный хлопок двери.

Хохот, раздающийся из кабинета.

И звонкий женский смех снаружи, в коридоре.

До самого вечера ей было весело.