4. Веселье продолжилось и на следующий день

Веселье продолжилось и на следующий день.

Выйти из двора и обнаружить буквально в пролете между своим домом и соседским давешнего мента, медленно курящего, опершись на пятой точкой на дверцу машины, и задумчиво пускающего дым в воздух, — ситуация, конечно, не из ряда вон, но в случайности происходящего приходится сомневаться. Диана и сомневалась, хотя конкретно сейчас была совершенно не права.

Май, пуская корни в землю, все сильнее нагревал асфальт и все ярче раскрашивал палисадники и зеленил газоны. Бордюры еще не свели на нет предпасхальную побелку, кто-то радостно выбивал ковры, бегая туда-сюда от подъезда к площадке и обратно, огибая девятиэтажку с другой стороны, топала немолодая семейная пара с увесистыми сумками — не иначе с рынка. Из чьего-то распахнутого окна грохотал Высоцкий. А Диана посреди всего этого великолепия смотрелась несколько чужеродно, даже не отдавая себе в том отчета.

Полчаса назад она вызывала грузчиков, а теперь наблюдала, как те волокут на улицу Лёкину печь для обжига. Та была не очень большого размера, но такая ж, зараза, тяжелая! И уж точно весила больше самой Ди, и подавно — тощей Лёки.

— Ну-ка, хозяйка, придержите! — крикнул один из хлопцев, призванных на помощь за отдельную плату, вынырнув на свет из полумрака подъезда — он выходил последним и держал одновременно и агрегат в здоровенной коробке обеими руками, и массивную дверь — ногой. Ди взбежала по лестнице, но не успела самую малость — жахнуло металлическим лязгом до мурашек по телу. Даже Высоцкий, казалось, притих от такой неожиданности. Белозёрская ругнулась себе под нос и повернулась к хохочущим парням, как раз подобравшимся к минивэну и грузящим печь. И тут же боковым зрением углядела майора Темирова, словно бы притаившегося в засаде. В этот момент бычок от его сигареты летел аккурат на асфальт, поскольку двор был чужой, и чистотой его, судя по всему, он не озадачивался. Ди на мгновение свела брови — то ли от удивления, то ли от досады, а губы ее брезгливо искривились. Тоже на мгновение. Однако смена эмоций на ее лице была настолько быстрой, что можно было бы назвать это мимолетной гримаской, вызванной ветром, ударившим в лицо. Сквозняк гулеванил прямо-таки кошмарный, он разметал ее волосы, и она стянула с запястья резинку, чтобы их подобрать. Потом зачем-то махнула ему рукой, давая понять: вижу. Ник наблюдал за всем этим с любопытством ровно до тех пор, пока она не скрылась с другой стороны машинки. Потом любопытство стерлось, осталось нетерпение.

Уедет? Не уедет?

Дождется? Не дождется?

Он никак не мог приехать сюда просто так, по стечению обстоятельств. Она никогда не верила в случаи. Если бы он знал, то обязательно поддержал бы ее во мнении, что это слишком круто для совпадения.

И все же тот, самый первый раз, был случаен, в отличие от столь немногих, но столь памятных других, когда ему просто хотелось ее видеть.

Мужики из службы доставки вручили Диане положенные документы и влезли в минивэн. Рык заводящегося автомобиля раскроил плотный звуковой ряд, состоящий из хлопков от выбивания ковра, «Баньки по-белому» в исполнении Владимира Семеновича и вторившего ему ветра. Диана осталась на улице с бумагами в руках. Ник — по-прежнему торчал в пролете между домами — между ними было не больше пятнадцати метров. И когда они остались здесь вдвоем, ему, как и вчера, как и в первый вечер, показалось, что он смотрит на полотно художника эпохи Возрождения, и даже в голову не приходило, что Диана сходит с ума по модерну.

Высоцкий. Бомж в подвале. Ренессанс.

Бред.

— Привет! — перебивая прорывающуюся наружу самоиронию, брякнул Ник и отлепился от машины. Вообще-то он правда тут по делу.

Суббота.

Утро.

Законный выходной, который он планировал провести так, как любит, — в работе. Но крепкий сон — такой, чтобы наконец отоспаться не до половины шестого, а до восьми — никто не отменял. Как и вкусно пожрать. Не его вина, что в торце дома, соседнего по отношению к тому, в котором живет Диана, находилась самая приличная в округе кондитерская, а Ник жрал сладкое тоннами. На внешнем виде не сказывалось — гонял себя по мере возможности в спортзал. А начинки из тортов и пирожных весьма и весьма способствуют работе мозга — профессия у него такая, думать надо.

Кондитерская открывалась в десять.

Ник прикатился сюда на пять минут раньше. Чтобы застать картину маслом с королевой, грузчиками и здоровой коробкой. А теперь залип. На ней. На Диане.

— Доброе утро, — отозвалась Ди. Сегодня она выглядела проще. Светлые брюки — домашние, почти пижамные. И едва не просвечивающийся свободный пуловер мятного цвета, под которым угадывалось белье. Грудь — своя? Пушап? Пластика? Темиров, ты чего?!

И все равно, как будто она потянула за невидимую веревочку, он двинулся к ней, пока не оказался в шаге.

— У вас оно еще и бодрое, — сказал Ник зачем-то.

— Это? — снова царственный поворот головы и взгляд, устремленный на другой конец двора, где, огибая дом, скрылся из виду минивэн. — Это дела хозяйские. Сестре посылку надо отправить.

— У вас есть сестра? — вау, Ник! Вау! У людей бывают сестры. И даже братья! А, у некоторых счастливчиков даже не по одному!

— Да, есть, младшая.

— Иногородняя?

— Можно и так сказать.

Разговор можно было считать исчерпавшим себя. Вывод напрашивался вполне определенный: Белозёрская в столице — птица залетная, как и он. И укоренятся ли — вопрос тот еще. Впрочем, у Ника половина жизни тут. Не представлял себя в другом городе. Любил этот.

— Вы по поводу Музалёва? Есть какие-то новости? — взялась петь другую песню Ди. Старую, но, походу, очень любимую.

— А у вас? Как продвигается расследование?

— Погуглила.

— М-м-м…

— Как и следовало ожидать, о нашем Музалёве ни слова.

— О нашем?

— Ну, он же нам не чужой теперь, — хмыкнула она. — Почти совместное детище. К слову, у него не самая распространенная фамилия. По соцсетям их плюс-минус человек двести в стране. Нашла одного политика, одного бизнесмена и одного уличного музыканта. Но сомневаюсь, что наш может иметь к ним отношение. А в столице насчитала до тридцати. Так что, вполне реально попробовать.

— Пробовать сами будете или мне подключаться?

— Мне кажется, это ваша работа, нет?

— У меня выходной.

— Поздравляю. Суббота — всенародный праздник для тех, у кого пятидневка.

— Спасибо. Но график плавающий, зависит от дежурств. Просто повезло.

— Везение — половина успеха. Может быть, это бестактно, но у меня все же возникает закономерный вопрос. Если вы здесь не из-за расследования, то по какой причине?

— Ничего бестактного. Я живу рядом. В проулке за больницей, где базарчик.

— Это напротив?

— Именно. А сюда, — он ткнул пальцем в неброскую сине-розовую вывеску над крыльцом соседнего дома с надписью «Шу-шу», — временами наведываюсь.

Диана ослепительно улыбнулась.

— Надо же, как тесен мир. В таком случае, не смею вас задерживать.

— Кофе здесь тоже варят хороший, думал и вас позвать, — Темиров, ты что творишь-то?!

— Спасибо, но воздержусь.

— Зря. Вот вы сегодня завтракали? Готов поспорить, что нет.

— Завтракаю я всегда дома. Хорошего дня, — отрезала Диана и двинулась к своему подъезду. Ник остался стоять, залипнув на ее походке. В той не было плавности, присущей королевам. Рывки. Рывки в бесконечность.

Темиров сглотнул, не понимая, совершенно не понимая, что с ним происходит и, в конце концов, заставил себя перевести дыхание. Ровно в тот момент, когда Белозёрская скрылась за дверью. Оказывается, все это время он был так напряжен, что внутри подрагивало. Чушь. Откуда у него это? Для чего? Что его так корёжит в ее присутствии?

Сунувшись в кондитерскую, Ник все-таки выпил свою законную пайку утреннего кофе, перекинулся парой слов с официанткой, которая здесь работала последние полгода и отчаянно с ним флиртовала. А потом бросил себя в салон «форда», взялся за руль и завел двигатель, выезжая с королевского двора. Двинулся сразу в сторону Северного моста, не раздумывая и не позволяя себе сомневаться.

Необходимость этой поездки была ему очевидна. Можно, конечно, сколь душе угодно заполнять бумаги и в итоге позволить спустить все на тормозах. А можно побрыкаться. Ник всегда выбирал второе. И потому уже через час стояния в столичных пробках оказался за городом и ехал в юго-западном направлении, намереваясь покинуть область.

Меньше двух часов пути. Еще одна чашка кофе, выпитая на заправке на выезде из города, и новенькая елочка — освежитель воздуха в машину. А потом сосны частоколом. Звонила мать, бухтела про отпуск, на который он обязательно должен выкроить время, чтоб хоть раз в три года приехать домой. Ник лениво отмахивался и в ответ делал встречное предложение: поехали лучше все вместе в Турцию. Все вместе — это он, мать и отец. И заранее знал, что нет, не согласятся. Почему-то в их головах лучший отпуск — это проведенный дома. А в Турцию ехать — зачем? Городской пляж есть, речка имеется. И если уж так пригорает на море — и поближе Турции море бывает.

К консенсусу они так и не пришли, и Темиров с некоторой робостью надеялся, что если хотя бы не с родными родителями, то с матерью Русаковой он все же этот консенсус найдет. Или, по крайней мере, определит для себя, имеет ли это все смысл.

Лариса Вячеславовна Мищенко была примерно ровесницей его собственной матери. Собственно, как и Анжелика Русакова — была его, Ника, возраста. Тридцать четыре года. Только дочке у нее десять лет, и она сейчас у деда. Бедная девочка. Эмоции Николай Ильич обычно отключал, иначе долго в профессии не протянешь, или протянешь ноги. Тут как повезет. Но, как известно, стрессы еще никого до добра не довели, и Ник за полжизни в органах нарастил броню, да такую, что не пробиться. А тут ничего не мог с собой поделать. Девочка плакала, а он не знал, не представлял, как может ей помочь. А помочь — должен. Обязан помочь. Единственным доступным ему способом.

Темирову повезло, мать Русаковой действительно оказалась дома, как и говорила накануне, когда он ей звонил договориться о встрече. Вяло отмахивалась: ничего нового не скажу, ничего не знаю, в столицу не поеду — далеко, болею. Но все-таки не сбежала куда-нибудь, чтобы оставить его с носом, когда он уперто настаивал: приеду сам! А значит, как бы там ни было, она хочет выслушать, готова. Иначе и правда убралась бы из дому — все же визит его был неофициальным, а официально она все уже рассказала.

Женщина открыла ему двери своей квартиры, впустила внутрь, выглядела уставшей, но держалась, по всему видно. И волосы уложены, и одета с иголочки. И даже губы подкрасила. Жилище ее располагалось в обычном многоквартирном доме, но упаковано было по последнему слову науки и техники. Да и над обстановкой явно потрудились дизайнеры. Но все же уют, какой бывает только дома у мамы, никуда не подевался.

— В той комнате у меня детская, — поясняла Лариса Вячеславовна, проводя Ника на кухню. — Когда Аленушка станет ко мне приезжать, у нее будет своя комната.

— Вы уже договорились с Владимиром Антоновичем о том, когда он сможет отпускать к вам Алену? — проявил интерес Ник, усаживаясь без спросу на мягкий диванчик у окна. Бередило, тревожило. Не давало сосредоточиться. Эти эмоции совершенно лишние, но сейчас прорывались.

— Нет пока, но Русаков обещал, — мотнула головой госпожа Мищенко.

— В принципе, его обещания логичны в вашей ситуации. А отец девочки?

— Не знаю. Я общаюсь только со сватом. Вы простите… мне немного неловко. Вы такой путь проделали, а у меня совсем немного времени. Позвонил мой секретарь, надо обязательно быть в агентстве после обеда. Работа. У меня агентство по организации праздников.

— Да, я в курсе.

— Потому вряд ли наш разговор получится содержательным. Как бы там ни было, спасибо за ваши попытки помочь выяснить правду. Но дело в том, что у меня совсем нет причин… совсем нет причин не доверять тому, что говорит Владимир Антонович, — ее подбородок мелко задрожал, но она справилась с собой. Подошла к столу, налила воды из графина. Потом опомнилась: — Я ничего вам не предложила. Я такая растяпа в последнее время… может…

— Оставьте, — перебил женщину Темиров. — Мне ничего не нужно. Только услышать от вас то, чему я и так нашел множество косвенных подтверждений и знаю точно. А вы, как бы ни пытались прикрываться делами, внучкой и чем угодно еще, и сами понимаете, что в ваших интересах озвучить правду.

Лариса Вячеславовна встрепенулась. Вода в стакане заметно хлюпнула, пролившись ей на ладонь. Она сердито поставила его на стол и достала салфетку. В глаза не смотрела. Но когда заговорила, Ник сделал вывод, что в цель — попал. Стадия отрицания пройдена. Теперь стадия гнева. Эдак они и до торга дойдут. Может быть, даже сегодня.

— Николай Ильич, я вам уже несколько раз говорила и повторяю — мне ничего не известно о том вечере! — звенящим злым голосом заявила она. — Совсем ничего. Глупо настаивать, что Анжеличка всегда хорошо жила с мужем, но что Алексей способен на такое, я не признаю никогда. Он отец моей внучки. Они венчались в церкви. Как и в любой семье, бывало разное, они ссорились, мирились, но это была их частная жизнь, и делать из этого сенсацию или звездочки на ваши погоны я не собираюсь.

— Как и наказывать убийцу своей дочери. Это вы не собираетесь тоже, — спокойно ответил Ник.

Женщина побледнела. Перегибал? Возможно. Но вариантов у него не было. Надо дожимать. Ни одна мать такого не сможет себе простить.

— Алексей не убийца, — ее губы еле двигались, не слушались, в конце концов, она села на стул. — Алексей Анжелику не убивал. Она сама… сама… у нее была депрессия. Записка…

— Ага. Записка. И психолог Анжелики Игоревны подтверждает то же. У нее просто была депрессия и она просто напилась таблеток. Оставив ребенка, вас и следы побоев по всему телу, как будто на ней рисовали контурную карту. У нее на плече, вот тут, — Ник вытянул вперед руку и коснулся кожи выше локтя, — чётенькая такая пятерня осталась. Багровая. Просто именно такие следы получаются после падения с лестницы. Просто!

— Перестаньте! — вскрикнула Лариса Вячеславовна. — Вы не имеете права!

— Не имею права на что? Говорить вам правду? Вы ведь ее не видели. В гробу видели, загримированную так, что не узнать. А там, на полу, с телефоном в руках — нет. Вы знаете, кому она пыталась позвонить в самом конце? Вам? Алёнке? В скорую?

— Она пыталась звонить?

— Этот телефон у нее из рук еле забрали. Последний звонок с него она сделала вам за два часа до наступления смерти. Вы говорили с ней восемь минут. Я не верю, что Анжелика Игоревна собиралась покончить с собой.

— Почему? Все верят, а вы нет?

— Вы тоже не верите, но не хотите говорить.

— Николай Ильич…

— Мы восстанавливали хронологию ее перемещений в тот день. С утра она была дома почти до обеда. Потом ушла по магазинам. Побывала в книжном. Купила несколько книг. Они остались запечатанными в ее комнате, кроме одной, которую Анжелика Игоревна, скорее всего, собиралась читать. Потом она отпустила домработницу и осталась одна. А потом ее нашли мертвой. И избитой, хотя все и говорят о падении с лестницы, которое якобы имело место накануне.

— Она не падала, — сдавленно проговорила Лариса Вячеславовна и прикрыла глаза.

— Вот как?

— Она не падала. Ерунда. Подвернула ногу, неудачно приземлилась. Потом съездила в травмпункт, травму показать. Но Анжеличка не выходила бы из дому по магазинам с синяками. Анжеличка ни за что не вышла бы с синяками… на лице…

Лариса Вячеславовна всхлипнула и прикрылась ладонями. Может быть, потому что не хотела, чтобы посторонний мужчина видел, как она плачет. А может, ей было так больно, что от одного ее взгляда можно было в камень превратиться, потому она на него теперь не смотрела.

О том, что синяков на лице убитой не было, Ник знал. Знал. От продавщицы книжного, с которой он пообщался накануне. Это его и добивало — откровенное испуганное вранье всех остальных.

— Я не могу говорить, Николай Ильич, — прошептала едва слышно госпожа Мищенко. — Не могу, нельзя. Если я скажу, то они мне вообще никогда в жизни Аленку не дадут больше, а у меня никого, кроме нее, не осталось. Владимир Антонович обещал… если я буду помалкивать…

— Вы будете помалкивать, а ваша внучка останется под контролем отца. Который может сделать ребенку что угодно, если его не посадить. Алёна его боится, Владимир Антонович ее поэтому забрал, но вы же прекрасно понимаете, что доступ у Алексея Владимировича к дочери тоже имеется, вы же понимаете… черт! — Ник рассерженно замолчал, продолжая буравить взглядом Ларису Вячеславовну, резко воззрившуюся на него и внимавшую каждому его слову. Глаза ее были живые и дикие. Но не дурные. Совсем не дурные. С проблесками ума.

— Все вы понимаете! — повторил Темиров.

— Понимаю, — кивнула она, борясь со слезами. Как-то враз стал заметен ее возраст и какая-то… неприкаянность, какая бывает разве что у сирот. Даже если ты владелица агентства по организации праздников, это вовсе не значит, что твоя жизнь — вечный праздник. — Я все понимаю… но он мне ее никогда не даст…

— С этим тоже можно побороться. Обеспечить ребенку безопасность — это ваш долг по отношению к Анжелике. И это единственное, что я хотел до вас донести. Единственное, ради чего приехал.

Она лишь кивнула. Это тоже было единственное. Единственное движение, жест, давший ему понять, что он победил.

Потом женщина поила его чаем и говорила. А он слушал и отмечал в голове самое важное, что может ему пригодиться. Впрочем, любая мелочь, любая! И та оказалась бы весьма кстати! Но госпожа Мищенко дала ему не мелочь. Она дала ему водородную бомбу, воздействие взрыва которой носит тройственный характер. И это то, с чем вполне можно работать.

— Он ее избивал, — пуская дым изо рта и стряхивая пепел с сигареты в пепельницу, медленно рассказывала Лариса Вячеславовна. — Сильно, жестоко. С годами все чаще. Она кровоподтеки лечить не успевала. Я ее давно уже уговаривала разводиться, а она упиралась. Там деньги большие замешаны, Анжелика боялась, что Алексей ее выставит без гроша и отберет дочку. Да и у ребенка должен быть отец… а что толку от отца, из-за которого Алёнка стала по ночам под себя ходить в восемь лет? Все же у маленькой на глазах… Когда он загулял, она даже выдохнула. Думала, что он отвлечется, станет меньше ее дергать. Но все вышло с точностью наоборот. Девица оказалась не дура, сразу деру дала, как поняла, с каким человеком связалась, а отдувалась Анжелика. У Алексея проблемы с алкоголем и наркотиками. Я знаю, что он даже в клинике лежал. Владимир Антонович это скрывает, ему такой сын не по статусу, а Анжелика была в курсе. Вообще-то, наверное, если бы не Русаков-старший, она бы ушла давно, но он ее каждый раз убеждал остаться. Обещал помочь, обещал уладить. Не улаживалось. А потом… где-то за месяц-полтора до… до всего этого… Алексей ее так избил, что на ней места живого не было. Тогда она поняла, что если все так и будет продолжаться, то живой из этого брака не выйдет уже. Рано или поздно он ее все равно до смерти забьет. И все-таки решила разводиться. В тот вечер… в тот вечер она мне звонила сказать… признаться, что хочет с ним поговорить. И прощалась так… знаете, прощалась, как будто последний раз голос мой слышит… господи, да если бы я знала, что в последний, я бы убедила ее повременить. Сама бы приехала, ее бы забрала, Алёнку. Мы бы обязательно что-то придумали… а она вот так напрямую, как всегда жила… характер — только в лоб… Не умела по-другому… Она мне сказала, что любит. И что, если с ней что-то случится, позаботиться о дочке. Ей было страшно, — Лариса Вячеславовна всхлипнула. — Я никогда у нее такого голоса не слышала. Я… после этого разговора она бы не травилась. Никогда бы не травилась! Она просто боялась мужа!

— Где у вас капли какие-нибудь спокойные? — негромко спросил Ник, глядя, как дрожат ее руки.

— В шкафчике справа от вас.

Он встал, сместился вправо, открыл дверцу. И правда, прямо напротив оказался полупустой пузырек валерьянки.

— Сколько? — стакан воды, раскрытая крышечка, лишь бы чем-то занять руки. Кап-кап-кап.

— Двадцать пять… можно тридцать.

Он протянул ей лекарство. Она его осушила и поставила на стол. Поморщилась. Вздохнула.

— Потом Анжелика отключилась. Очень быстро, скомкано, сказала, что Алексей приехал.

— В тот вечер он отдыхал в клубе. Его многие видели.

— Скорее всего, это было после… Я не знаю, я не сопоставляла. Может быть, он пришел не один. Но он пришел. Она так и сказала: «Мама, потом, Алеша приехал». Да вы и сами можете послушать!

— Что послушать?

— Разговор. Я записала. Я записывала разговоры с Анжеличкой. На всякий случай. Зная характер ее мужа, я записывала…

— И эта запись сохранилась? — живо переспросил Темиров.

— Да, конечно. Я все всегда сохраняю, вдруг пригодится… господи… лучше бы никогда, никогда не пригодилось…

— Вы дадите мне ее? — гнул свое Ник. — Это мне пригодилось бы.

— Ну если уж я все рассказала… Сейчас принесу телефон.

Телефон она принесла. Он прослушал.

И еще спустя час ехал домой, теперь уже имея четкий план, что делать дальше. Запросить фоноскопическую экспертизу. Установить подлинность записи диалога Русаковой с матерью. Присовокупить к делу. И попытать счастья снова. Потому что теперь уже по существу ему есть что сказать. Интересно, как на этот раз сверху боднут.

Он добрался до дома вполне себе в разгар дня, когда над городом каштанов висело весеннее солнце, раскаляя открытыми лучами крыши и дороги. Заскочил в ближайший супермаркет, закупил продукты. Планировался ужин на одну персону, а вышло, что на две. Потому что аккурат в шесть часов позвонила Марианна и сообщила, что на сегодня свободна для безудержного разврата, а это значило, что мелкого снова сбагрила своим ясновельможным родственникам.

Иметь что-то против разврата Нику Темирову не позволяли ни религия, ни профессия. Потому еще через час, когда Осмоловская прикатилась к нему, он варил спагетти уже на двоих. Презервативы в кармане джинсов также были нащупаны. Романтика.

Впрочем, тесто в итоге разварилось в баланду. Марьяшка пришла до того, как он выключил конфорку. Под тонким, почти светящимся белым весенним платьем на ней было совершенно блядское красное белье и чулки с игривыми бантиками. И плевать Нику Темирову на то, что красное белье под белую одежду — это моветон. Скорее всего, об этом он не догадывался, потому что это все бабские заморочки. Ему было не до того. Он раздевал.