5. Раздевали его

А потом проснулся среди ночи и подумал, что раздевали его. Только утром — раздевали его. Будто бы душу наизнанку вывернули одним взглядом. Этот взгляд Нику и снился — такой голубой, каких у людей ему никогда не встречалось, это цвет, присущий лишь небу осенью. Только осенью, не весной, когда свет солнца лишь оттеняет его, но не делает белесым. Какой, к черту, май? Диана — как осень. Как октябрь, в котором так много глубины. Как порыв ветра, несущего за собой листву по мостовым. Как она шла сегодня — рывками, так и он воспринимал ее — обрывками, будто кленовыми листьями.

Откуда он это знает? Почему сейчас? Почему среди мая, когда полагается любить весну?

Ник поднялся с постели. Марьяшка, спавшая на соседней подушке, которая теперь пахла ее духами, лишь плотнее накрылась одеялом, а он сам — двинулся на кухню, заваривать себе чай и курить. Глотать воздух. И, раскрыв окно, смотреть звезды. Видеть небо — сейчас почти черное. И задаваться вопросом, что его так торкнуло, что он чувствует себя вывернутым. Выкрученным. Перевернутым.

Сон. Странный сон. Вроде бы, ничего не помнил, и в то же время такая тревога.

Потом он услышал шаги за спиной. Босые ноги шлепали по плитке, пока не остановились очень близко. И Ник почувствовал губы на своей спине и прижавшуюся к нему женщину, мягкую и теплую.

— Не спится? — тихонько спросила Марьяшка.

— Не страшно. Завтра воскресенье.

— А мне на работу.

— Твои работодатели — изверги. Иди ложись, я скоро приду. Только кипятка глотну.

Не ушла. Примолкла, прижимаясь к нему. Пышные шелковистые волосы щекотали кожу. Ладошки скользнули по его телу, пробрались под мышки, пробежались по мышцам груди и застыли на месте. Она его обнимала. У него в голове осеннее небо, а она его обнимала.

— Ни черта у нас с тобой секс по дружбе не получается, — наконец проговорила Марианна еще тише, чем до этого. — Я привязываюсь к тебе, Темиров. Привязываюсь. Хуже Пашки.